– Иуда! – прошипела она на прощание.

– Нет! – закричала Дафна, заламывая руки. – Нет, Гидеон, это неправда! Ты лжешь, чтобы заставить меня уехать домой… Ты…

– Дафна, он мертв, – настаивал Гидеон, бросив взгляд на обезумевшую Хильду. – Все кончено. Собирай вещи, и я отвезу вас с кузиной на станцию. Если ты поторопишься, то еще успеешь на поезд.

– Нет… Я должна встретиться с ним сегодня ночью… Гидеон взял ее за плечи.

– Стивен мертв, – повторил он.

При этом Хильда зарыдала, а Дафна вырвалась из его рук, как и Уиллоу раньше. Воспоминание об этом наполнило его болью.

– Дафна…

– Оставь меня в покое! – завизжала она.

– Хильда, – сказал Гидеон, все еще удерживая Дафну, – пожалуйста, собери вещи.

Хильда поспешила прочь, а Дафна вскрикнула от боли, не желая смириться, и, всхлипывая, упала Гидеону на грудь. Он обнимал ее, пока не прошла первая волна горя.

Голова у Уиллоу болела. Там, где когда-то находилась душа, зияла пустота. Яркое летнее солнце, так радовавшее ее всегда, теперь казалось просто ослепительным. Она вошла в помещение похоронного бюро.

– Я бы хотела осмотреть тела, – сказала она. Глаза ее были сухие и пустые.

Гробовщик был грузным, лысеющим мужчиной, с мокрой на груди от пота рубашкой.

– Вам вниз по улице, миссис Маршалл, – сказал он, перекладывая бумаги на столе и не поднимая на нее глаз.

– Дальше? Что…

– Они преступники, мэм, – напомнил ей гробовщик развязным тоном. – Вы хотите их видеть? Прекрасно. Они напротив конторы вашего мужа.

Уиллоу повернулась и поспешила на солнцепек, где даже ветерок не приносил облегчения. Она забыла об отвратительном обычае выставлять тела преступивших закон на публичное обозрение.

Так все и было. Стивена, Коя и Рэйли привязали к щитам и прислонили к деревянной стене под крышей конторы шерифа – конторы Гидеона – лицом на улицу. Кой и Рэйли, головы которых не были закрыты, невидяще смотрели в вечность.

Не замечая суетливого фотографа, который устанавливал свою камеру в нескольких шагах, Уиллоу спокойно подошла к братьям. Она встала на цыпочки и закрыла глаза Кою, потом Рэйли.

– Уиллоу!

Словно лунатик Уиллоу повернулась, чтобы увидеть говорившего с ней. Рядом стоял Норвилл Пике-ринг, держа в руке блокнот и карандаш, тень на глаза отбрасывал зеленый козырек.

– Ты все записываешь для газеты отца, Норвилл? – спросила она каким-то чужим голосом. – Ты оставил местечко в этом выпуске для перечисления их грехов?

Норвилл вздохнул и протянул к ней руку, но отдернул ее, заметив угрозу в глазах Уиллоу, вызванную его движением.

– Я думал, отец отвел тебя домой, – нерешительно предположил он. Кадык на его шее ходил вверх-вниз.

– Да, отвел, – тем же безжизненным голосом ответила Уиллоу, подняв подбородок. – Но я там не осталась.

– Тогда позволь мне отвести тебя, пожалуйста. Тебе не надо здесь находиться… Ты не должна видеть…

– Что мне не следует видеть, мистер Пикеринг? Что плата за грехи – смерть? – Она помолчала. Ветер раздувал ее юбки. Потом продолжила: – Ты собираешься написать и обо мне? Твои читатели, полагаю, будут очень заинтересованы в том, что лично я думаю, особенно в горе. К тому же они все, как один, придут смотреть на Коя А Рэйли.

– Уиллоу! – прохрипел Норвилл.

– Отойдите! – проворчал фотограф. – Мне нужно сделать снимки!

Уиллоу повернулась к нему, мгновенно оживившись, вырвала из рук фотоаппарат, бросила на землю, наступила на него одной ногой, а потом и другой, ощутив дикое наслаждение, когда он раскололся.

– Прекратите! – взревел фотограф. – Проклятье, это ведь дорогостоящее оборудование!

Уиллоу опустила каблук на стеклянный объектив. Какая жалость, стекло скрипнуло под ногой и покрылось сетью трещин.

Побледнев, высокий костлявый фотограф хотел схватить Уиллоу, но его опередил более удачный защитник – Норвилл Пикеринг. Пытаясь сдержать разозлившегося фотографа и в то же время оттащить Уиллоу от аппарата, он зарычал:

– Бога ради, кто-нибудь позовите судью Галлахера или шерифа!

– Уберите эту кошку! – вопил фотограф. Уиллоу обеими руками подобрала юбки и стала прыгать на уже разбитом аппарате, как в детстве на кровати.

– Он стоил сотню долларов! – последовал гневный протест.

Вдруг сильная рука обхватила Уиллоу за талию, крепко прижав ее к твердому, как камень, бедру. Она пиналась, вырывалась и визжала, но все тщетно. На этот раз Гидеон не собирался отпускать ее.

Его карие глаза остановились на Норвилле и неистовом фотографе, которого тот пытался удержать.