– Ты не господа бога благодари, а меня, Боря, – гудел Руднев.

«Кого же ещё! – Губерман горько улыбнулся. – Благодетель у меня один».

Вслух были произнесены совсем другие слова:

– Я верну, Александр Сергеевич.

– Конечно вернёшь, куда ты денешься… Но все равно посчитай на досуге, сколько стоит моя дружба. – Рудневский голос преисполнился пафоса. – Прикинь, во сколько могла бы обойтись тебе эта история, не будь меня.

«В ноль целых ноль десятых, – моментально высчитал Губерман. – Не будь тебя, я бы ни в жизнь так не вляпался».

– Спасибо, Александр Сергеевич, – повторил он смиренно.

Руднев его не услышал, увлёкшись любимой отеческой ролью.

– Ты всего лишь сотней отделался, – рокотал он. – Ну и плюс ящик коньяка с тебя, как водится.

Хорошего коньяка, настоящего.

Жизнерадостный смех, завершивший последнюю фразу, показался Губерману не слишком уместным, но тон его оставался благодарным и чуточку покаянным. Он вообще был по натуре интровертом, никогда не спешил выплёскивать наружу накопившееся внутри. Ни плохо перевариваемую пищу, ни тайные мысли. В том числе и все более усиливающееся желание по-быстренькому удвоить свой личный капиталец и бросить фирму на произвол судьбы, а самому раствориться в мутной волне эмиграции.

– Спасибо, что выручили, – механически пробубнил он, дождавшись выжидательной паузы на другом конце провода.

– Изъявления благодарности побереги для тостов под коньячок, – наставительно сказал Руднев. – А сейчас лучше похвастайся успехами. Или тебе нечем хвастаться?

Губерман никак не мог отделаться от впечатления, что Руднев пародирует кого-то, используя номенклатурные обороты речи. В роли зампреда облисполкома он был не так убедителен, как криминальный авторитет, носивший грозную кличку Итальянец. «Да, пора сваливать, – окончательно решил Губерман. – Этот балаган до добра не доведёт. Цирк сгорел, и клоуны разбежались».

– Не слышу! – громыхнуло в его ухе. – Язык в жопе застрял, что ли?

Даже грубость Руднева была ненастоящей, настолько фальшивой, что Губерман поморщился. Так выражались когда-то партийные шишки. Итальянцу совершенно не шёл этот лексикон.

– Задумался, – признался Губерман, но распространяться, о чем именно, не стал, а вместо этого принялся докладывать, вернее, рапортовать, как требовали того новые правила игры:

– Ведётся работа с потенциальными заказчиками, Александр Сергеевич.

На сегодняшний день таких пятеро…

– Потенциальные меня не интересуют, – барственно оборвал его Руднев,

– а интересуют реальные клиенты, платёжеспособные. В оговорённых ранее количествах, но в сжатые сроки. Раскачиваться больше некогда. На все про все даю тебе две недели. Успеешь?

– Успею, – решительно ответил Губерман. При его средствах и связях выехать за границу можно было и за неделю.

– Мне нравится твоя уверенность, Боря. Какие-то конкретные намётки?

– Разумеется, Александр Сергеевич. В настоящий момент как раз работаю с клиентами. – Уловив улучшение настроения собеседника, он позволил себе немножко покапризничать:

– В ущерб свободному времени, между прочим.

– Делу время – потехе час, – строго напомнил Руднев, но было ясно, что он доволен. – Завтра все обсудим. Только с утра мне не трезвонь – на десять часов у меня запланировано совещание с энергетиками…

– Как скажете, – закивал Губерман, словно кто-то мог видеть и оценить его услужливость.

Впрочем, последнюю фразу он произнёс в пустоту, наполненную отрывистыми гудками отбоя. Традиционная рудневская манера прощаться. Хамская, но впечатляющая, надо признать.

Прежде чем вернуться за стол, Губерман посидел немного в тишине, сбивая словесную оскомину, навязшую на языке после этого разговора. В сознании крутились совершенно дикие обороты речи, вплоть до казённых штампов типа «скрытые резервы» или «настоятельная потребность». Так и подмывало возвратиться к гостям с бравурным тостом, начинающимся обращением «дорогие товарищи!..».

Когда Губерман вошёл в гостиную, вся троица «дорогих товарищей», созванных на мальчишник с деловым подтекстом, вяло балагурила с единственной дамой – хозяйкой дома, восседавшей за столом с надменным видом накрашенной куклы и набитой дуры одновременно. Хотелось бы обойтись без её присутствия, но Губерман пригласил супругу посидеть в компании, чтобы задать предстоящей беседе доверительный, свойский тон. При ней все равно можно было говорить что угодно, даже открытым текстом. Она была способна лишь корчить относительно осмысленное лицо, строить глазки мужчинам и закусывать ликёры скандинавской селёдкой, непринуждённо вытаскивая пальцами кости из щелей в зубах. Каждый кусок, прежде чем отправить его в рот, она брезгливо обнюхивала – как её любимая жирная кошка, похожая статью на Синди Кроуфорд не больше, чем на Клаудиу Шиффер.

Мадам Губерман, правда, ещё не успела растолстеть до такого безобразия и пользовалась благосклонностью троих из четверых собравшихся мужчин, заглядывавшихся на вырез её декольте. Они, пожалуй, охарактеризовали бы её как «женщина в соку». «Ещё тот сок! – скорбно подумал Губерман, усаживаясь рядом с супругой. – Так и сочится вся по ночам лучком и уксусом, настоянными на шампанском с ликёрами. Целый букет удовольствий'«

Перспектива неминуемой возни в постели показалась ему настолько удручающей, что он лихо махнул стопку водки, хотя обычно ограничивался чем-нибудь гораздо более лёгким. Гости выжидательно уставились на Губермана, редко позволявшего себе такие импульсивные жесты.