Натаскав топлива, Антон ушел в лес, выбрался к берегу реки и сел на пень.

Тихо кругом было. В небе стояли лучистые звезды, а на речке закурился туман.

Антон становится на колени и начинает молиться, произнося громко жалобные слова. Молитва не утешает, радостных слез нет. Вспоминает грехи свои, вспоминает Любочку, товарищей, брата, всех врагов, хочет всех обнять, простить, - но все не так выходит, не по-настоящему, не сердцем молится - устами, а сам о другом думает, говорит слова и не может понять какие: душа другим занята, другое видит, неясное и расплывчатое. Вот оно надвигается, как из-за гор туча, гнетет.

– Богородица, - шепчет Антон и стукает лбом в землю.

И долго лежит, прислушиваясь, не готова ль к слезам душа.

Политик спит, а те трое играют в карты. Ванька всех удалей орудует. Ему карта валом валит. Дед сердится, Тюля тоже. А Ванька всякий раз, как только дед опасливо клал на кон карту, широко замахнувшись и крякнув, бил своей.

Тюля играл вяло, путал масти, валета называл "клап", даму - "краля".

Ванька острил над ним:

– Эй ты, шестерки козыри!.. Сдавай.

Ванька целую кучу медяков выиграл. Тюля из своих лохмотьев все вытаскивал зашитые пятаки, гривенники и двугривенные и смотрел с тоской, как Ванька складывает медяки стопочкой, а серебро за щеку, в рот.

– Портки заложил, рубаху в гору!
– крикнул весело Ванька, ставя карту.

– Бита!
– с размаху хлестнул дед тузом.

– А у меня фаля!
– подпрыгнул Ванька, показав даму пик, и загреб все деньги.

В это время выросла над срубом чья-то голова в шапке и торчащий ствол ружья.

– Здорово, - сказала голова.

– Здорово, - ответил за всех дед.
– Ты что, пастушок, что ли?

– Да...

– Сколько получаешь?

– Сколько получаю, столько и пропиваю...

– Х-хе... удалой ты парень, - пошутил дед.
– Залазь к нам: гостем будешь...

Голова дрожащим голосом спросила:

– А вы, дяденьки, откедова?

– А тебе пошто?
– осведомился Тюля.

– Да так, за всяко просто...

Дед набил ноздри табаком, чихнул и насмешливо сказал:

– А мы с Тихоновой горки, где пень на колоду брешет...

– Та-а-к, - протянула, что-то соображая, голова.

Антон подошел. Разговор начался за срубом.

– Мы, милый, ничего. Вот переночуем, да завтра к вам придем. В бане бы помыться надо. Вша одолела.

– Та-а-ак...
– еще раз протянула голова.

– Мы, миленький, люди тихие, мы...

Голоса удалялись. Наконец замолкли.

Антон проводил хромого Семку до поскотины и дорогой всячески старался расположить парня к товарищам.

Приперев покрепче ворота изгороди, Семка заковылял домой. Не доходя с версту до деревни, он уже слышал, что праздник в разгаре. Колыхались отзвуки песен, пилила гармошка, кто-то "караул" орал, взлаивали собаки.

Под кустом у дороги Семка услыхал шепот:

– Миленочек ты мой, родименький ты мой...

Чмок да чмок.

"Это ничего", - думает Семка и хромает дальше, вздыхая и поторапливаясь.

А в деревне содом.

Обабок, связанный, давно взаперти сидит. Он Тимохе-звонарю глаз подшиб да в чьей-то избе рамы оглоблей высадил:

"Вот как у нас. С праздничком!"

В дальнем конце свалка начинается.

– Вас надо, окаянных, глушить!
– грозно враз кричат Мишка Ухорез и Сенька Козырь, надвигаясь на Федота.

– Кого?

– Тебе, мироеду, только под ноготь попади, - раздавишь!

– Ну, и проваливай!

– Даешь или не даешь?!

– Нету, вся...

– Говори - дашь, нет?!
– взмахнул колом Козырь.

Федот ахнул, отскочил и со всех ног бросился в проулок

Придурковатый Тимоха сидел пьяный на завалинке и прикладывал к подбитому глазу старинный сибирский пятак с соболями. Пришло ему желание часы отбить, встал, девять прозвонил, опять сел и затянул песню.

– Врешь!
– говорит кто-то через дорогу.
– Разве девять? Скоро петухи запоют!

Тимоха поднялся и еще добавил два удара.

– Два... шестой, - шамкает столетний, лежа на печи.
– Я бы еще пососал... Эй, да-кось... Винца-то...
– бормочет он.

Кот подходит к деду и, задрав хвост трубой, мурлычет и трется об его щеку.

– Шесть!
– кричит столетний; хотел крикнуть "брысь", да не вышло, сбрасывает кота на пол и добавляет:

– С богом, аминь...

Сенька Козырь с Мишкой задами, через огороды, к лодке крадутся. Огляделись - нет никого. Оттолкнулись от берега, сидят друг против друга, глаза горят, зубы стиснуты.