– Дак вы тово, - сказал, размахивая руками, Устин, - вот залазьте в копчег да и спите с богом, покамест у хресьян гулянка, а там выпустим. Кешка, отпирай чижовку-то...

И, обернувшись, посоветовал:

– А вы, бабы, тово... Принесли бы чо-нибудь пожрать мужикам-то... Молочка там али что...

– Ну, так чо, - ответила баба в красном и пошла.

– Кешка, отпирай копчег!
– опять скомандовал Устин.
– Робятушки, залазь со Христом.

– Врешь, старик... Не имеешь права!..
– выкрикнул Андрей, погрозив Устину пальцем.
– Я не бродяга... Понял?

Народ стал разбредаться.

Придурковатый звонарь Тимоха поглядел на алеющий восток, подумал, почесал бока и пошел к часовенке "ударить время".

Антон продолжал успокаивать Андрея:

– Ничего, Андреюшка... Завтра утречком... Пусть они продрыхнутся...

Устин с каморщиком Кешкой орудовали у чижовки.

– Вы, робенки, идите... Чего вам.

Кешка огарок из сборни принес. Тетка в красном молока две кринки и яиц с хлебом притащила.

– Де-е-ло, - одобрил Устин, заложив руки назад.

Тимоха из усердия три раза в колокол ударил.

Устин взглянул на гору, где часовенка, и опять сказал:

– Де-е-ло...

Бродяги, посоветовавшись, наконец зашли в чижовку.

Ванька Свистопляс уже кринку молока ополовинил, Андрей-политик нейдет:

– Вы меня отпустите... Я политический...

– Политический?! Ха-ха... Ладно... Все такие политики бывают... Ты нам дорогой все уши просмонил, шкелет... Ты пошто наутек было хотел? А?! враз сердито заговорила стоявшая с ружьями стража.

– Я, господа, вам серьезно говорю... Пустите...

– Тут господов нет, - сказали строго мужики, - а вот коли велят, так и тово...

– Мне Анну...
– взволнованно упрашивал Андрей, - девушку Анну...

– У нас Аннов хошь отбавляй, - острили мужики.

Старому Устину спать хотелось, да и всем наскучило.

– Кешка, бери его!.. Робята, подсобляй!..

Андрея потащили.

– Стой!..

– Кешка, налегай!..

– Иди, Андрей, черт с ними, - октависто звал Лехман.

– Нет!
– рвался из дюжих рук Андрей.
– Черти этаки, олухи!.. Аннину мать позовите... отца... старосту...

– Кешка, запирай!!

– Отвечать, дубье, будете!..
– ломился Андрей в захлопнувшуюся за ним дверь.

– Крепко запер?
– спросил Устин.

– Так что комар носу не подточит, - весело ответил сторож Кешка.

– Ну, робенки, расходись!
– скомандовал Устин, любивший приказывать толпе, и помахал рукой во все стороны.

XIV

Матрена лежала на кровати и думала об Анне, о Прове, не "натакался ли" в тайге на зверя. Надо бы заснуть, но сон прошел, в комнате бело. Встала, занавесила окна, опять легла. Слышит Матрена: по воде кто-то хлюпает. Коровы, что ль, через брод идут? Не время бы.

Думает о том о сем, но голова устала, нет ясных мыслей, путаются и текут куда-то, как по камням река...

Чует: храп лошадиный раздается и человеческий голос. Думает - сон, опять тот сон: лохматое чудище из печи вылезет.

Стучат.

– Эй, Матрена Ларионовна!

Вскочила, оправила рубаху, густые волосы подобрала, сунулась к окну.

– Ах!
– вздрогнула, похолодела: "Знать, Анка кончилась..."

– Отопри-ка скорей, впусти!

Насилу дверь нашла. Без памяти бежит к воротам.

Вошел, коня за собой ведет.

– Занемог я дорогой... Теперь полегчало малость...

– Иван Степаныч!.. А Пров, Анка?

Бородулин провел коня в стойку.

– Сенца-то можно взять?

– Да дочерь-то какова?!
– кричит, задыхаясь, Матрена.

– У меня деньги украли, вот я и прикатил...
– не слушая ее, говорит вяло Бородулин.

– А?!

– Деньги, мол, деньги украли...

У Матрены ноги подкосились, села на приступки..

"Вот он, лохматый-то... Вот когда сердце-то вырезать начнет".

Петух схлопал крыльями, запел. Тыща петухов запело. Из глаз свет выкатился.

– Ну, пойдем-ка в избу. Ты чего это?
– наклоняется к ней Бородулин. Анка тебе кланяется низко... Прова Михалыча встретил... Все слава богу, ничего...

В глазах Матрены сразу вырос день. Петух снова пропел, тыща промолчало.

– Кто украл-то, деньги-то?
– с усилием, едва принудила язык.

– Не знаю.

– Ох, и напугал же ты меня...

Идет впереди, высокая и статная, скрипят приступки под сильными ногами.