– Нож-то у тебя острый?

– Острый.

Как два волка, прошмыгнули они в поскотину, идут, пошатываясь, по росистой траве, высматривают пьяными глазами добычу.

– А ну как у других у кого - тоже белые?

– Но вот, толкуй...

Сенька в два прыжка оседлал белую корову и со всего маху всадил ей в горло нож.

– Дай-ка мне... Дай-ка...

– Вали стягом.

И долго они, гогоча от крови, носились возле опушки тайги, перехватывая мирно дремавших белых Федотовых коров.

– Попомнит, клещ окаянный, - вытирая о траву нож, прохрипел Сенька Козырь.

– Давай заодно и бычка пришьем.

– Ну его к ляду... Будет...

XIII

Под окном кто-то постучал:

– Эй, Пров Михалыч!

Матрена открыла окно:

– В Назимово уехал...

– Ах ты, батюшки, - сказал растерянно Семка хромой, а стоявшие возле него подвыпившие мужики враз заговорили:

– Ну, стало быть, десятского надо отыскивать, Обабка.

– Десятский пьяный...

– Ково?
– вдруг не то спросил, не то крикнул появившийся откуда-то Обабок: одна нога в валенке, другая разута, рубаха без пояса, висит на мускулистом теле рваными лоскутами, правая рука вся в крови, лицо осатанелое.

– Ково?
– вновь крикнул Обабок и, посовавшись носом, устойчиво укрепился на земле.

– Вот наряжай-ка мужиков: бузуев брать, за поскотиной сидят... Семка, сколько их?
– заговорили мужики.

– Брать так брать... Все едино... Айда!
– пробасил Обабок и, заложив руки за спину, направился прочь от мужиков.

– Чего: айда!.. Ты чередом наряжай, че-о-рт!.. Оболокись сам-то... замерзнешь...
– шумели ему вслед.

– Айда!!
– орал раскатисто Обабок.

– Стой-ка ужо... Кому идти-то?..

– Айда!!

– Ну его к ляду!..
– недовольно загалдели мужики.

А Обабок, выломав в изгороди кол, прытко зашагал вдоль по улице и на всю деревню загремел:

– Мне только бы жану найтить... Стеррва!! Меня запирать?! Меня?! Ха-ха! Убью!! Вот те Христос, убью!..

Мужики отрядили пятерых потрезвее, и те, предводимые Семкой, все с заряженными ружьями, двинулись к поскотине.

Стояла глухая, северная ночь.

Вторые петухи горланят, Матрена все не спит, дожидается Прова. Ей неможется: лежит на лавке, стонет. Видит Матрена: открывается сама собой заслонка, кто-то лезет из печки лохматый, толстый, человек не человек, чудо какое-то, и, сверкая ножом, говорит: "Мне бы только сердце у бабы вырезать..."

Матрена вскрикнуть хочет, но нет сил, мохнатый уж на ней, душит за горло: "Где-ка сердце-то, где-ка?.."

– Бузуев привели!

Матрена ахнула, вскочила, крестом осенила себя и, отдышавшись, приникла к окну. На лошади мужик едет и на всю деревню кричит:

– Бузуев привели!..

На востоке утренняя заря занималась, песни на горе умолкли, а в кустах на речке просыпались робкие птичьи голоса.

У сборни тем временем стал собираться народ, обхватывая живым, все нарастающим кольцом пятерых только что приведенных из тайги людей.

Хмельные, бессонные лица праздничных гуляк были сосредоточенны, угрюмы.

Старики и молодухи, ядреные мужики и в плясах отбившая пятки молодежь, то переминаясь в задних рядах с ноги на ногу, то протискиваясь вперед, шумели и перешептывались, бросали бродягам колючие, обидные слова и хихикали, сочувственно жалели и сжимали, рыча, кулаки, готовы были сказать: "Ах вы несчастненькие!" - и готовы были кинуться на них и втоптать в землю.

И бродяги это чувствуют. Недаром такими принужденно-кроткими стали их лица.

Лишь старик Лехман не может побороть обуявшую его злобу: насупясь, сидит на бревне и угрюмо на всех посматривает суровыми глазами.

Да еще Андрей-политик сам не свой. Воспаленные глаза его жадно кого-то в толпе ищут. Он устало дышит полуоткрытым ртом и, облизывая пересохшие губы, невнятно говорит:

– Я вам никто... Слышите?.. Я сам по себе...

Но его слов не понимают.

– Слышите? Где староста? Где сотский?..

– Брось, милый, - советует ему тихим голосом Антон, - ишь они пьяные какие... Брось...

Старый Устин, усердный господу, ближе всех к бродягам. Он ласково им говорит:

– Вы вот что, робенки... тово... Ведь мы не с сердцов...

– Как же не с сердцов, - злобно сказал Лехман.
– Ты спроси-ка вот нашего товарища, - указал он на Антона.
– За что мужик ему в ухо дал? Это не резон.

– А потому, что вы пакостники, - раздраженно сказала баба в красном.

– Пакостники?
– повысил голос Лехман.
– Чего мы у тебя, тетка, спакостили?.. Ну-ка, скажи!