Наконец его осенило:

– Может, выпьем на брудершафт?

– Можно и на брудершафт, - согласился Орлов.

Он готов был пить за что угодно, лишь бы Перфильев поскорее упился и убрался. Один штоф давно опустел, во втором оставалось на донышке, Перфильев изрядно опьянел, запихивая выигрыш в карманы, рассыпал монеты, стал внезапно запутываться в самых обыкновенных, привычных словах, но уходить не собирался.

– Вот, значит, так, - удовлетворенно сказал Перфильев, когда они выпили и облобызались, - теперь, значит, будем мы на "ты"...
– объяснил он.
– Ты мне теперь Гриша, а я тебе Степан... Тоись, наоборот: я тебе - Гриша, а ты мне - Степан...

Он вдруг замолк и выпучил глаза, силясь решить вопрос, кто же теперь кому приходится Гришей, а кто Степаном, решить его не смог и махнул рукой.

– Словом, как говорится, по обычаю... By ферштейн?

– Понимаю, - сказал Григорий.
– Только ты, Степушка, чеши лучше по-русски, а то начинается у тебя вавилонское смешение языков.

– А я и по-русски... Что я тебе, Гудович какой-нибудь? Я те не Гудович!

В любвеобильном сердце Перфильева только для императорского генеральс-адъютакта было отведено самое скромное и наименее уютное место.

– Знамо, не Гудович, - подтвердил Григорий.
– Ты деньги-то не рассыпай, а то мне подбирать надоело.

– Не подбирай!
– великодушно сказал Перфильев.
– Велика важность деньги! Рази я ради денег прихожу?

Я ради человека прихожу! Мне начхать на деньги!

Правильно я говорю?

– Правильно. Благородно говоришь.

– Вот!
– возликовал Перфильев.
– А почему? Я человек простой, но благородный. А что такое бла...
– Он оторопело заморгал, силясь произнести слово, которое только что легко слетело с языка, но теперь никак не давалось, и, отчаявшись, начал заново: - Я говорю, кто такое бла... блаародный человек? Который в других блаародство видит!.. Вот ты думаешь, я тебе враг, да?

Думаешь, я тебе зла желаю?

– Нет, отчего же? Я не думаю.

– Нет, думаешь... Все думают, Перфильев - простофиля. Меня даже в корпусе дразнили - "Перфиля-простофиля"... А я, брат, ого! Я, брат, как гляну на человека, так прямо наскрозь его вижу, навылет... Вот и тебя вижу. Наскрозь!

– Ну, и чего ты во мне углядел?

– Что ты - блаародный человек. Мне говорят, Гришка Орлов...
– это они так говорят, - Гришка, говорят, Орлов - такой и сякой. А я кажен раз говорю - неправда ваша! Вино пьет? Пьет. В карты играет? Играет. А ничего умственного за ним нет! Другой бы на моем месте, знаешь, чего наплел?

– За что я тебя люблю, Перфиша, - душа у тебя открытая...

– Пра-аильно!
– обрадовался Перфильев.
– Я всегда правду-матку. Мне говорят, Орлов - подозрительный человек... А я говорю - не может этого быть! Он есть дворянин и честный офицер - он кровь проливал за царя и оче... оте... за очечество! И я его за это уважаю.

Вот хочешь, я тебе докажу, что я тебя уважаю? А что?

Возьму и докажу... Хочешь, я про тебя тайну открою?

Только это - т-с-с!

– Ну, открывай.

– Мне говорят: приглядывай за Гришкой Орловым - он человек ненадежный. А то, говорят, был уже один такой, Гришка Отрепьев... Так я говорю, то ж Отрепьев, а это Орлов... То, говорят, не суть важно. Важно, что на одну бу... на одну буковь... Тот Гришка О... и этот Гришка О... Может, это, говорят, перст указующий?

– Отрепьев в цари лез, - сказал Григорий.
– Что же, по-ихнему, я тоже на трон нацеливаюсь?

– Трон?
– Перфильев озадаченно открыл глаза, долго над этим раздумывал, потом решительно затряс головой.
– Нет, про трон никакого разговору не было.

Разговор был в рассуждении всяких таких видов...
– Он растопырил пальцы правой руки и замысловато покрутил возле головы.

– Какие у меня могут быть виды? Служу, как полагается дворянину, как мой дед и отец служили, вот и все.

– Так вот и я им говорю - поелику он есть дворянин, то всякое такое...
– Язык все хуже повиновался Перфильеву, но он никак не мог остановиться. Все, что он принужден был затаивать и скрывать, теперь выливалось, рвалось из него.
– А хочешь, я тебе государственную тайну открою?

– Государственные тайны открывать не полагается.

– Так это ж тебе! Ты ж блаародный человек... Только это совсем-совсем т-с-с-с!.. Государь император жилаит...

Чего желает государь император, осталось неизвестно, так как Перфильев вдруг положил голову в миску с остатками квашеной капусты, повозил щекой по капусте, устраиваясь поудобнее и затих.

– Степан!
– окликнул Григорий.
– Перфиш, ты что?

Перфильев ответил ему только нежным посвистом своих открытых небу "сопелок". Григорий потряс его за плечо, он остался нем и недвижим.