Шрифт:
– Эй, кто там!
– крикнул Григорий.
В столовую вошла Домна Игнатьевна.
– Неуж еще мало?
– сердито спросила она.
– Нет, слава богу, окосел наконец. Растолкай, мамушка, Трофима, пускай сей же миг запрягает в коляску Гнедого, а пристяжной Дочку...
– Да куда тебе такому ехать? Ты же сам пьянехонек, как дьячок на пасху.
– В сам деле? Это не годится. Этого мне никак нельзя... Трофима растолкай, а мне давай лохань да ведро воды. И сорочку чистую...
Облившись не одним, а тремя ведрами, освеженный и переодетый, Григорий вернулся вместе с Домной в столовую. Мертвецки пьяный Перфильев безмятежно спал.
– Теперь он, должно, не скоро очухается. Только ежели очухается, из дому его не выпускай.
– Так разве я, старуха, с ним совладаю? Не вязать же его...
– Можно и связать - не велика цаца. Впротчем...
Орлов прикинул - в случае удачи здесь ему вряд ли жить дальше, при незадаче - не жить тем более: дадут казенную квартиру, с решеткой... Стало быть, и Кнутсенов секрет ему больше не занадобится.
Он повернул панельные розетки, открыл потайную дверь.
– Возьми свечу, мамушка.
– Григорей!
– ужаснулась Домна Игнатьевна.
– Ты что затеял? Не бери греха на душу, не душегубствуй!
– Да что ты, мамушка, и в мыслях того не имею.
Присвети-ка мне.
Григорий, как куль, взвалил Перфильева на плечо и отнес его в кнутсенов тайник.
– Поставь ему тут питье какое, воды или лучше квасу...
Задвинув кованый наружный засов на железной двери, он вернулся с Домной в столовую и закрыл потайной ход.
– Ежели зачнет кричать или стучать - открывать не моги. Помни, мамушка: выпустишь его - это ты смерть мою выпустишь!
Домна Игнатьевна исподлобья глянула на него и ничего не ответила.
Коляска прогремела по булыге у деревянного Зимнего дворца, свернула на набережную и по Синему мосту выехала на Вознесенскую першпективу. Истомленные бессонной ночью караульные у слобод Измайловского полка, зевая, проводили взглядами коляску. Миновав слободы, кучер хлестнул лошадей и пустил их вскачь.
2
Григорий подоспел вовремя. Верстах в четырех за Таракановкой возвращавшаяся из Петергофа карета увязла в песке. Песчаная полоса дороги и всего-то была длиной в несколько сажен, но лошади без отдыха пробежали за ночь почти шестьдесят верст и выбились из сил. Алексей Орлов спрыгнул с козел, стоявшие на запятках Бибиков и Шкурин спрыгнули тоже, кучер нещадно хлестал кнутом взмыленных лошадей, те не в лад дергались в постромках, но сдвинуть карету с места не могли.
Григорий выскочил из коляски, распахнул дверцу кареты.
– Ваше величество, видно, лучше вам пересесть.
Коляска моя не больно презентабельна, зато лошади посвежее, эти вовсе ухайдокались, им теперь не дотянуть...
Екатерина пересела в коляску, Григорий вскочил на подножку, ткнул кулаком в спину Трофима:
– Гони что есть мочи!
Лошади поскакали. Екатерина была бледна и - не улыбалась. Григорий впервые увидел ее такой сжавшейся - она боялась. Он склонился к ней:
– Не извольте тревожиться, ваше величество! Все будет хорошо, помянете мое слово!
Екатерина вскинула на него взгляд и попыталась улыбнуться в ответ, но губы ее только дрогнули в жалкой, растерянной гримасе.
От галопа лошади быстро пристали, перешли на рысь, а не доезжая до Измайловских слобод и вовсе поплелись шагом. Колесница славы, мчавшая ее к триумфу, снова превратилась в дрянную коляску. Еще немного, и торжественный спектакль мог провалиться. Григорий соскочил с подножки, крикнул кучеру, чтобы ехал за ним на полковой плац, и побежал вперед.
В полку уже увидели приближающуюся коляску, бегущего Орлова. Часовой опустил подъемный мост, из канцелярии вышли офицеры, барабаны рассыпали дробь тревоги, начали сбегаться солдаты.
Орлов увидел, что впереди все свои - Ласунский, братья Рославлевы, князь Голицын, Похвиснев...
– Измайловцы!
– закричал Орлов, - К вам едет наша самодержица Екатерина Алексеевна. Ура матушкегосударыне!
– Ура!
– закричали солдаты и беспорядочной толпой бросились навстречу коляске, преградили ей путь.
Екатерина испуганно поднялась, лицо ее побелело, потом сделалось в красных пятнах. Но тут же она увидела, что приближаются к ней не угрожающие, а радостные лица, и мгновенно преобразилась - величаво выпрямилась, на лице ее воссияла растроганная и милостивая улыбка. Она вышла из коляски и, посылая направо и налево улыбки в ответ на восторженные клики, направилась к центру плаца. Навтречу ей уже шел в полном облачении и с крестом в руке полковой священник отец Алексей. Не успел он благословить "благоверную императрицу и самодержицу", как подоспел командир полка гетман малороссийский и фельдмаршал российский граф Разумовский. Спешившись, граф Кирила преклонил колено и облобызал ручку государыни.