Посмерть ваше верны раб Алексей Орлов"

Сен-Жермен положил письмо на столик перед императрицей.

– Грегуар тоже был там?

– Нет. Были Алексей Орлов, князь Барятинский, Теплов, вахмистр Потемкин и не помню еще кто - человек двенадцать или четырнадцать... Что же вы молчите, граф?

– Have I no friend who will rid me of this livingfear?
– сказал Сен-Жермен.

– Что это значит?

– Простите, ваше величество, я забыл, что вы не знаете по-английски... Так в трагедии Шекспира восклицает Болингброк, который свергнул с трона Ричарда Второго, но продолжал его бояться: "Неужели нет у меня друга, который избавил бы меня от этого живого страха?.." У вас нашелся не один Экстон, а целая дюжина.

– Значит, вы все-таки считаете, что бывший император убит по моему наущению? Видит бог, я не хотела его смерти!.. Вы не верите письму Орлова потому, что не знали Петра. Это был несносный человек, несдержанный и грубый, я нисколько не сомневаюсь, что он спьяну сам затеял драку, которая вот так закончилась...

– Каков бы он ни был, император убит, а убийцы остались безнаказанными.

– По вашему мнению, мне следовало отрубить им головы? В первый месяц царствования окружить свой трон эшафотами и залить его кровью? Даже если бы я поступила так, меня бы все равно подозревали в убийстве мужа, а потом сказали бы, что я убила убийц, чтобы скрыть следы... Я выше этих мерзких домыслов. Пусть подозревают в чем угодно. Достаточно одной трагедии.

Я и так никогда не прощу себе, что не смогла предотвратить ее.

– Люди больше любят себя, чем уважают, поэтому довольно легко и быстро прощают себе любые прегрешения... Вы пожалеете о грубой и неловкой поспешности своих друзей по другой причине - ваш муж не успел обмануть надежды, которые пробудил.

– Эти надежды стоят не больше, чем стоил он сам.

– Надежды - великая сила, ваше величество. Они могут многое. Надежды могут даже воскрешать мертвых.

– Это вздор, граф: мертвые никому не опасны.

– Мертвые могут оказаться опаснее живых. О мертвых не принято говорить дурно, стало быть, они лишены недостатков. Более того - им можно приписать любые достоинства, а они уже просто не в состоянии скомпрометировать себя.

– Уж не хотите ли вы...
– с трудом прикрывая гнев сарказмом, сказала Екатерина, - уж не предсказываете ли вы воскресение из мертвых Петра Третьего? И что он будет мне опаснее, чем был?

– Нет, ваше величество, я не занимаюсь предсказаниями. А что касается вас, то не трудно предвидеть - вы убили мужа, чтобы захватить трон, вы убьете еще многих, чтобы его сохранить. Чужими руками, конечно.

– Да как вы смеете?!

– Вы хотели услышать правду? Я вам ее сказал. Люди не говорят правду, рассчитывая на какую-то выгоду, или из страха. Я не ищу выгоды, и мне нечего бояться.

– Вы... вы... Я вас...

Екатерина вскочила, схватила колокольчик и яростно затрясла им.

– Вы напрасно звоните, - сказал Сен-Жермен.
– Вас не услышат.

Екатерина продолжала трясти колокольчик, но никто не появлялся. Внезапно смысл сказанного графом дошел до сознания императрицы, ужасная догадка заставила ее побледнеть и попятиться.

– Что... что вы с ними сделали?

– Ничего опасного. Я ожидал, что наша встреча примет такой оборот, и принял меры предосторожности.

Впрочем, вы все равно даже не сможете никому рассказать о нашей беседе, так как поставите себя в смешное положение, а для вас нет ничего страшнее, чем оказаться смешной.

– Что... чего вы хотите?
– все более пугаясь и отступая еще далее, пролепетала Екатерина.

– Вы напрасно так пугаетесь, - впервые усмехнулся Сен-Жермен.
– Мне совершенно не нужна ваша жизнь, я не собираюсь на нее покушаться. И ничего не хочу. Это вы хотели услышать приятную ложь, а услышали правду.

В том, что она горька, вам некого винить, кроме себя...

Но вы слишком любите себя, чтобы признаться в этом даже себе самой. Я мог бы сделать так, чтобы вы забыли нашу встречу, но не сделаю этого. Пусть воспоминание о ней хотя бы немного умерит ваше безграничное себялюбие и мстительную жестокость. Прощайте, ваше императорское величество.

Сен-Жермен вышел. В кабинете снова зазвенел колокольчик, но сидящий в кресле Шкурин не шелохнулся.

Императрица оттолкнула ее и ушла в опочивальню.

Постель под балдахином была приготовлена, но Екатерине было не до сна. Она прошла в кабинет, села за стол, но тотчас вскочила, заметалась по кабинету - ее душили бешенство и страх. Еще никогда никто не осмеливался так говорить с ней... Даже раньше, когда она была всего-навсего великой княгиней, не в чести и не в милости...

И вдруг теперь, когда она императрица и самодержица всероссийская! Как он посмел? И что он сделал со Шкуриным? Не иначе, как чем-то опоил...

Екатерина звякнула колокольчиком, Шарогородская тут же появилась в дверях - видно, так и стояла все время за дверью, прислушивалась.