– Сколько мы с вами не виделись, месье Теплов?
– сказал Сен-Жермен. Познакомились в Страсбурге, когда вы сопровождали юношу, путешествовавшего под именем Ивана Обидовского. И было это... семнадцать лет назад.

– Память ваша, господин граф, просто удивления достойна!
– сказал Теплов.

– И вы по-прежнему состоите при графе Разумовском?

– Всенепременно-с. То есть числюсь при Академии де сьянс, а поелику их сиятельство президент оной, соответственно, и я при них...

– А как теперь поживает месье Обидовский, он же граф Кирила?

– Отлично-с. Отчего быть худу? При дворе их сиятельство обласканы. Мало, что президент академии, они еще и Малороссийский гетман, все одно, что удельный князь, и разных прочих званий и титулов обладатель.

Щедры, хлебосольны, все их любят... Вот только...
– Теплов осторожно оглянулся и, понизив голос, добавил: - Только экзерциции их донимают.

У Сен-Жермена поднялась правая бровь.

– Их величество обожают разводы. Пока они были наследным великим князем, до гвардии допуска не имели и для экзерциции выписали себе в Ораниенбаум роту голштинцев, с ними и забавлялись. Караульную и прочую парадную службу гвардия несла, но насчет муштры и шагистики - не шибко. Конечно, для порядка учения производились, так для этого хватало и сержантов... Ну, а как их величество восприяли престол, так последовал строгий приказ: гвардейским полкам на разводах быть, всем командирам при них присутствовать, свои деташементы сопровождать и самолично подавать команды.

– Что ж, - сказал граф, - по-видимому, это справедливое требование. Командир должен быть при команде.

– Так-то оно, конечно, так... Только есть деликатный пункт - кто командир? Вот, к примеру, их сиятельство, Кирила Григорьич, окромя того, что они - фельдмаршал, состоят еще в чине подполковника гвардейского Измайловского полка. Раньше они завсегда рапорты дежурных офицеров дома принимали, а в полк когда-никогда приедут, спросят: "Как живете, братцы? Сыты, обуты? Жалобы есть? Нету? Ну и слава богу. Вот вам трошки грошей, они любят по-малороссийски словечко ввернуть, - выпейте за здоровье матушки-государыни". Солдаты, понятное дело, кричат "ура", а их сиятельство обратно в карету и домой. И все довольны. А теперь вольготная жизнь кончилась. Во-первых, каждый день вставать ни свет ни заря, во-вторых, надобно знать воинские артикулы... А ведь их сиятельство отродясь никакого оружия, кроме хворостины для родительских волов, в руках не держали-с. И если воевали, так только в отроческие годы на кулачках... Как прикажете тут быть? Отказаться нельзя. Вылезти не умеючи - сраму не оберешься. Чуть что - их величество, не взирая на чины, прилюдно обзывают всякими словами...

– И что же граф?

– Наняли поручика, из своего же полка. Теперь дватри раза в день под его команду все артикулы выделывают. Только все время приговаривают: "А сто чертей тебе в печенку..."

– Кому?
– улыбнулся граф.

– Вот этого не сказывают, - улыбнулся и Теплов.

– Я не завидую вашим врагам, месье Теплов, - сказал Сен-Жермен.
– Если своего покровителя вы представляете в столь осмешенном виде, то каково достается вашим недругам?

– Ах! Ах!
– захлопотал лицом и руками Теплов.
– Сколь несправедливо сие, господин граф! Да разве я...

Как бы я осмелился?! Что я мог такого сказать, чтобы из того проистек вред для моего благодетеля?

– Из вашего рассказа следует, что граф Разумовский в юности был простым пастухом.

– Так ведь - святая правда-с! В отроческие годы их сиятельство действительно пасли родительских волов.

– Возможно, но распространение таких сведений о его прошлом вряд ли теперь доставит удовольствие графу.

– Да они сами не токмо не скрывают, а даже как бы хвастают. Вот когда соизволите посетить их сиятельство, поглядите: на видном месте в особом стеклянном шкапчике висит простая деревенская свитка - это вроде суконного кафтана, только по-малороссийски белая. И сопилка там лежит, пастушья дудочка. И их сиятельство не упустят случая сказать, что вот, мол, хранит это в назидание потомкам, дабы помнили, что в князи они - из грязи... Разве я так, от себя, посмел бы? Я - что? Эхо!

Не более того... А вы такую напраслину на меня! Ах, ах, господин граф!.. Сколько я претерпел за правдоречие свое! Где бы смолчать, а я в простоте душевной все прямиком...

– Правда вещь обоюдоострая, даже когда она направлена против других.

– Премудро изволили заметить, господин граф!..

Однако если вы полагаете, что правду я говорю только про других, то совершенно напрасно-с.. Я и про себя все могу сказать. Только кому это интересно?

– Мне, например.

– А вам на что-с? Человек вы здесь сторонний, путешествующий в свое удовольствие для изучения всякого рода мест...

– Любое место интересно прежде всего людьми, их нравами и обычаями.

– Извольте-с, я готов и о себе, только ничего примечательного в моей персоне нету. Матушка моя была женой истопника архиерейских покоев в Пскове, а вот родитель пожелал остаться неведомым. Ради того владыка указал: поелику она все время при печах и творит тепло, надлежит и сына наректи Тепловым... Они шутники были, их преосвященство, - усмехаясь, сказал Теплов.

– Вряд ли вам приятно об этом рассказывать, - сказал Сен-Жермен. Зачем же вы это делаете?

– Единственно - из правдолюбия! Не корысти же ради... Разве может быть в том корысть?

– Может. Окружающие могут подумать, что если вы, не боясь унижения, говорите всю правду о себе, стало быть, и о других говорите правду. За такую репутацию можно заплатить и унижением.

– Ах, ах, господин граф!
– снова засуетился Теплов.
– Что я могу ответить? Восхищаюсь проницательностью вашей и немею. Мечтаю только о том, чтобы вы подольше гостили в палестинах наших и убедились, сколь несправедливо сие подозрение.