– Мы отвлеклись, - сказал Сен-Жермен.
– Как же сложилась судьба ваша?

– Его преосвященство обо мне не забыли и, когда пришло время, отдали в школу при Александро-Невской лавре. После школы послали меня за границу для совершенствования в языках и науках, а по возвращении прикомандировали к Академии де сьянс. Вот тут едва не кончился не только карьер мой, а и самый живот... Человек худородный без покровителя быть не может - ни положения у него не будет, ни заступничества, ни продвижения по службе. Оценив мое трудолюбие и всяческое старание, взял меня под свою руку архитектор Еропкин, а он, в свой черед, принадлежал к приближенным Артемия Волынского - был такой кабинет-министр в царствование Анны Иоанновны. Человек этот был дарований обширных и на досуге сочинял от себя прожекты о поправлении государственных дел, с разбором об управлении и сословиях, об экономии и прочем. Эти свои прожекты он обсуждал с конфидентами, а потом преподнес на высочайшее рассмотрение самой императрице...

– После этого, - сказал Сен-Жермен, - ей ничего не оставалось, как отрубить ему голову.

– Помилуйте! Значит, вы знали эту историю? Волынскому и конфидентам его действительно отрубили головы.

– Нет, не знал. Просто это закономерное окончание всех историй такого рода.

– Но почему же, господин граф? Ведь тут преследовался не личный интерес, а государственная польза, благо отечества!

– Благо отечества выглядит совершенно по-разному, когда на него смотрят снизу и когда смотрят сверху...

Правитель владеет державой и управляет ею при помощи слуг, которым он хорошо платит за преданность и повиновение. А они потому и преданны, что он платит им хорошо, и изо всех сил восхваляют мудрость и непогрешимость правителя. И вдруг кто-то осмеливается критиковать непогрешимое и предлагать реформы. Из этого следует, что у правителя не хватило ума увидеть недостатки и исправить их, а его слуги - подлые лгуны. Если так, глупого правителя надо заменить умным реформатором, разогнать подлых слуг и набрать новых, честных. Но, дорогой месье Теплое, слыхали ли вы о короле или султане, который бы провозгласил: "Любезные мои подданные! Я - дурак, а потому не умею и не имею права управлять вами. Гоните меня в шею, дорогие подданные!" А главное - слыхали ли вы о таких слугах, которые позволили бы ему это сделать и тем самым отказались бы от власти, почета и богатства?.. Конец подобных реформаторов предрешен.

У правителей нет другого способа доказать, что они умнее, им остается только уничтожать тех, кто осмеливается давать непрошеные советы.

– Беседовать с вами, господин граф, истинное наслаждение. Только получается, что не я путеводительствую вами по Санкт-Петербургу, как вы желали, а вы мною по бурному морю житейскому, между его Сциллами и Харибдами... Я-то счастлив тем, но вам мало проку от меня.

– Нет, почему же? Мне очень интересно все, что вы рассказываете. А вас по делу Волынского не привлекали?

– Как же! Как же! Был вторгнут в узилище, но...
– Теплов развел руки и поднял очи горе.
– Спасен... своим ничтожеством. Кто я был? Слуга слуги... В конфидентах не состоял, ни в чем участия не принимал. Поэтому - кому голову долой, кого кнутами и в Сибирь, а мимо меня пронесло - признали неповинным... Но уж страху набрался! На всю жизнь.

– Однако вы не производите впечатления человека робкого, запуганного.

– Что вы, сударь мой! Одна видимость... Только и отошел, когда Алексей Григорьич Разумовский избрал меня в спутники для братца своего Кирилы. Алексей Григорьич, надо вам сказать, человек удивительный! Другой бы на его месте, оказавшись в случае у императрицы, возмечтал и вознесся, а он каким был, таким и остался. Никакого там французского языка, этикету не признавал, только и перемен, что вместо свитки надел кафтан. В государственные дела не вмешивался, интриг не заводил... Разве что во хмелю прибьет кого.

– Как?

– Собственноручно-с. Тверезый мухи не обидит.

А будучи в подпитии, буен и на руку тяжел. Теперь-то уж не то, постарел, а прежде, бывало, едут к нему на прием вельможи и трясутся - на кого сегодня жребий падет, кого он изволтузит...

– За что?

– Не любит он придворных. За двуличие, криводушие. Так-то всегда молчит, а в подпитии начнет когонибудь при всех обличать, а потом и того-с...

– И все-таки ездили к нему?

– Попробуй не поехать, если на том приеме имеет быть сама императрица... Однако при всей простоте своей Алексей Григорьич очень хорошо понимал пользу просвещения, а будучи родственнолюбив, обо всех близких в том направлении заботился. В первую же очередь востребовал в Санкт-Петербург своего малолетнего братца, отдал его в науку, потом за границу послал. А меня к ним приставил как бы гувернером. Вот тогда-то и имел я счастье познакомиться с вами... Тем временем семейство Разумовских получило графское достоинство, по возвращении Кирила Григорьич, будучи от роду восемнадцати годов, стали президентом академии, потом гетманом Малороссийским... А я так при них все время и состою, во всех трудах, в меру сил моих, споспешествую...

– Стало быть, и вам в конце концов Фортуна улыбнулась.

– Где там! Фортуна - женщина, а женщины предпочитают красавчиков. Таким, как я, приходится рассчитывать на свое усердие и земных покровителей.

Граф допил вино и поставил бокал на стол. Теплов поднял бутылку, она оказалась пустой.

– Я прикажу еще бутылочку?..

– Не стоит, месье Теплов. Я ведь не люблю вина, обычно пью только воду. Но здесь, извините, мой друг, никогда нельзя быть уверенным, что в колодце не плавает дохлая кошка или собака...

– Кошка?
– прикинул Теплов.
– Кошка навряд. Не обзавелся еще Санкт-Петербург в достаточном количестве. По указу покойной Елисавет Петровны кладеных котов из Казани присылали, потому во дворце мышей развелось видимо-невидимо. Только кладеные коты, известно, к размножению не способны, потому котов и не хватает.

– Хорошо. Но почему - собаки? Срубы у колодцев высокие... и я никогда не замечал у собак склонности к самоубийству.

– Да, уж конечно, сами они в колодец не сиганут.