Подумывал уже Федор о побеге, когда младшая дочь принесла приемник. Обыкновенный приемник, транзистор.

Федор поглядел на него скептически.

– Это зачем?

– Слушать будешь. Сам же говоришь, нудишься.

– Брехни всякие?

– Чего брехни... Концерт найдешь, песни.

Федор пренебрежительно хмыкнул, но приемник оставил. И как только ушла дочь, он включил его, покрутил колесико, нашел ясную человеческую речь, прислушался.

Прислушался... и слушал битый час не отрываясь. Рассказывали про муравьев. Да, да, про тех самых мурашей, какие под ногами ползают. Федя на них никогда и не глядел. Он и забыл уж, какие они есть. Мураш да мураш. А оказывается, эти самые муравьи, они не хуже людей. Там у них тоже солдаты есть и работяги. И воюют они, и с друг дружкой разговаривают. Федя слушал и диву давался.

Когда передача кончилась, он размышлял, все более изумляясь. И захотелось ему на живого муравья поглядеть. С трудом дождался он, когда кто-нибудь в палату заглянет. Долго втолковывал удивленному соседу свою просьбу. И тот принес в спичечном коробке несколько муравьев.

Федор взял одного осторожненько, боясь раздавить. Взял его, начал разглядывать. И, странное дело, муравей, казалось, тоже глядел на Федю большими выпуклыми глазищами.

– Здорово... кум,- усмехнувшись, сказал Федя.

И он бы особо не удивился, во всяком случае не испугался, услышав в ответ писклявое: "Здорово, коли не шутишь". Но муравей молчал. Хотя мог говорить. Но, конечно, по-своему.

Вдоволь наглядевшись, Федор велел муравьев назад отнести, на то же самое место, к дому. И снова включал приемник.

Вечером, когда все в палате собрались, Федор рассказал про муравьев. Мужики слушали внимательно, удивлялись, не очень-то верили. Но слушать слушали.

И в другие дни Федор что-то интересное всегда рассказывал.

Пришли как-то соседи, а Федор им с ходу, в лоб:

– Десять миллионов, это как?

– Чего... Каких десять?

Федор не ответил, он думал, уперевшись взглядом в потолок. Думал-думал - и снова:

– А сто миллионов, не хочешь?

– Какие миллионы, чего ты?

– Вот и чего,- зло сказал Федя.
– Десять миллионов за танк, за один. А за самолет плотят сто миллионов долларов. Передавали. Это ж надо...
– он не выдержал, заматерился.

– Бессовестные, а еще больные,- сказала какая-то баба, проходившая мимо.

Прикрыли дверь.

– Сто миллионов...
– не мог успокоиться Федя, глаза его горели.
– Человека ухандокать - сто миллионов. Да ты топор купи за трояк и круши.

– Топором много не убьешь,- возразили ему.

– Но сто миллионов это тоже...
– развел руками Федя.

От таких денег он ошалел. Он их не мог представить.

– На хрена все это...
– тосковал Федя.
– Какую можно жизнь устроить. Больницу вот, положим, отгрохать, а?

– Уж конечно бы в коридорах не валялись,- сказал один из мужиков. Он неделю целую в коридоре лежал, пока в палате место освободилось.

– Все бы заводы, все ученые люди для мирных дел работали. Они б такого понапридумывали... Я вот шоферю. Ничего не скажешь, неплохая машина. Но зимой - мученье. Гаража теплого нет. А его б на эти деньги можно построить. А запчасти?

– Тоже мне, гараж... Сортир тебе еще теплый. Вон у нас на лесопилке потягай бревна из воды. Потягай, баграми. А зимой - обледенеешь, колом все стоит. Можно же придумать приспособление...

– Можно,- подтвердил Федор.

Говорили допоздна.

А на следующий день, когда соседи к ужину собрались, Федор их ошарашил:

– Все,- сказал он мрачно.
– Конец. Дожились.

– Чего? Либо война?

– Хуже...
– пообещал Федор.
– С морковкой совместили.

Никто ничего не понял. Пришлось объяснить.

– Ученые додумались. Можно чего хочешь получить. Например, собака и лошадь вместе. Будет скакать и гавкать, вот так. Или тебя с морковкой. Будешь из грядки торчать и глазами лупать. А никуда не денешься. Совместили.

Вечер получился шумный. Все хором Федору доказывали очевидное. У собаки с лошадью не получится. А уж у человека с морковкой тем более. Вроде бы доказали.

– Я же слышал!
– Из последних сил сопротивлялся Федор.
– Вот этими собственными ушами,- и показывал их как вещественное доказательство.
– Я запомнил, это в журнале написано. В библиотеке возьму журнал и докажу.

Но пришлось сдаться. Правда, до поры до времени. До выхода из больницы. Федор все же надеялся этот журнал разыскать и пхнуть в морду.

С приемником больничные дни потекли не в пример веселее. И не только потому, что возле уха то говорил, то песню пел неумолчный сверчок. Приходило иное. Приходили раздумья и уносили Федора от больничных стен то в прошлое, то к будущему. А то и вовсе далеко от родных мест, в незнакомые.