А сейчас, проглядывая на ходу полученные от посла бумаги, он шел по коридору к своему кабинету. Обычной утренней пар - тии в теннис сегодня помешал завтрак у посла - уже второй за неделю - и оставалось надеяться, что не сорвется хотя бы ве - черняя игра в клубе. Да, здесь, в Париже, не так-то просто держать себя в форме: до ближайшей площадки для гольфа, к примеру, - час езды. Смешно и глупо, но здесь он совсем по-другому относится к спорту и даже к чтению спортивных газет - тут это становится чем-то вроде самозащиты, помогает таким вот причудливым манером утвердить в себе американское нача - ло.

Ему и в самом деле было здесь не до тренировок, однако он знал, что будет сам себе противен, если не будет выкраивать для них время, которого и так нет, если не сумеет отстоять истинно американские ценности, хотя в душе он сам над собой посмеивался.

Он вошел к себе, поздоровался с секретаршей, бросил на стол папку. "Дьявол, когда же я все это сумею разгрести?" На столе уже громоздилась куча бумаг, и Шеннон, не мешкая, принялся за работу. Подробнейший вопросник о возможных пере-менах в политике французских коммунистов. Министерство воен-но-морского флота требовало сообщить о том, что советские траулеры, появившиеся в Индийском океане в зоне флотских учений, которые готовились в обстановке повышенной секрет - ности, базируются, очевидно, в мадагаскарском порту Диего-Суарес, где находится база французских ВМС. Госдепартамент осведомлялся, соответствует ли действительности сообщение о намерении Вьетконга открыть в Париже постоянное представи - тельство. Опять госдеп: просят сообщить точные сроки поставок французских "Миражей-5" и новых перехватчиков Кувейту и Пакистану - президент обеспокоен тем, что обе страны усиленно вооружаются.

Шеннон закурил. Добыть подобные сведения почти невозмож-но, однако надо все же попытаться.

Из соседней комнаты до Гэмбла долетали обрывки разговора: корреспондент "Ньюсуик" Джей Остин болтал с Мэйзи. Сам он принимал посетителя - седого, коротко остриженного господина в темных очках. Тот потребовал беседы с глазу на глаз, и Гэмбл, хоть и сразу учуял знакомый душок безумия, согласил - ся. Но эти двадцать минут подтвердили худшие его опасения.

– Я просто-напросто должен отдохнуть, - говорил посети-тель.
– Я физически не могу вернуться, чтобы опять увидеть

перед собой этот кошмарный, этот всепроникающий...

Гэмбл отодвинул стул и поднялся.

– Простите, мистер Брэхем, ваши материалы представляют огромную историческую ценность, но мы, к сожалению, не имеем на их приобретение средств. Попытайтесь предложить их какому-нибудь французскому журналу. Еще раз простите... сейчас у меня деловая встреча...

Посетитель поджал губы, и Гэмбл представил себе, какой злобой вспыхнули его глаза за темными стеклами. Он молча проводил его до дверей и постоял в коридоре, глядя ему вслед.

– Джей, - сказал он.
– Знаешь, кто это был?

– Конечно, знаю, "ecce homo" *), наш брат во Христе.

*) "Се человек" (лат.) - слова Пилата о Христе.

– Верно. Он раскрыл тайну убийства президента Кеннеди и может предоставить комиссии Гаррисона неслыханные материалы. ФБР ходит за ним по пятам, поэтому ему пришлось бежать в Ев-ропу...

– ...а теперь он просит о вспомоществовании, чтобы перед возвращением в отчизну немножко отдохнуть на Лазурном Берегу.

– До чего ж ты у нас догадливый, - сказал Гэмбл.
– Госпо-ди, кто только сюда не ходит... Святая вера во всемогущество прессы.

– Еще бы, - сказал Остин, долговязый, худой, с костистым, узким лицом и белокурыми, тщательнейшим образом расчесанными

на прямой пробор волосами. Столь же выхоленными были и ногти на державших сигарету пальцах. Все крупные газеты и журналы держали в Париже специальных корреспондентов, освещавших ход вьетнамо-американских переговоров.

– А у тебя нет ничего об этом выводе?

– О каком выводе?

– Прошел слушок, будто французы убирают свои войска из Германии.

– До меня этот слух ещё не дошел. Как дойдет, я проверю и, если угодно, сэр, дам вам знать.

– Вы меня чрезвычайно обяжете, сэр.

– Но я уже сейчас могу сказать - это полнейшая брехня.

– И я так считаю, - сказал Остин и, нервным, порывистым движением поднеся к губам сигарету, глубоко затянулся.
– Да, я тут повстречал одного приятеля... Сто лет не виделись. Очень славный парень. Из Коннектикута. Вот что он мне рас - сказал. Он всегда останавливается в маленькой гостинице на берегу Сены - не роскошно и даже не очень комфортабельно, но зато расположена в дивном месте. Содержит какой-то француз с женой. Ну, как-то раз он их спрашивает: "Слушайте, говорит, почему бы вам не поставить ещё ванн, не привести в порядок сортиры, не увеличить число мест в ресторане, непристроить ещё террасу? Надо расширять дело." Те говорят: "Не потянем, расходов много". Я, говорит, могу вам одолжить, у меня сейчас есть немного свободных денег. Уехал, потом опять приезжает - долг ему выплачивали по частям - смотрит: все перестроено, расширено, и постояльцев пускают с большим разбором, да и не всякому там теперь жить по карману. Если бы хозяин не отдал ему остаток денег, и моему приятелю бы там не жить.

Ну, парень, конечно, в восторге, остается ещё на не-дельку. Приходит день отъезда, он просит подать ему счет,а пока мадам подсчитывает, выходит на террасу выкурить сигару. Берет у хозяина спички и ведет с ним задушевный разговор о том о сем. Приезжает такси, выносят его барахло, грузят в багажник, а тут и счет наконец готов. Дли-и-инный такой счет, тысяча пунктов, и все написано яркокрасными чернилами и чуть ли не готическим шрифтом - половину не разобрать. Слева услуги, справа - сумма, и все в столбик. Он достает бумажник, смотрит - а там, перед "Итого", ещё добавленьице, ещё один маленький последний пунктик: "Коробок спичек - 10 сантимов", - Остин снова затянулся.
– А? Как вам эта история?