"Кто вы?" - спросила.

Не было силы сказать всю правду. Притворно бодрым голосом говорил о госпитале - вылежался, теперь вот домой, в Баку, хороший город, на берегу моря. А капитан, сосед по палате, попросил гостинец завезти. Вот... симпатичный чемодан, трофейный. Раз нездоровится, то надо в больницу. Ага, отец в дом, а дом пустой, куда же это годится. Ясное дело! Соседка забегает? Мир не без добрых людей, он как раз на добрых людях и держится, как земной шар на трех китах. Где тут свет? Оно, знаете, веселее - волки по углам разбегутся. Нет, он поужинал, еще в вагоне. Жаль, посидел бы дольше, да через полчаса поезд. Выздоравливайте... Зина? Нехорошо в такие юные годы болеть, Зина! А он - Рахим, Рахим Гафуров. Ишь ты, только познакомились, а уже и прощаться.

В последний миг, на перроне, что-то удержало его. Вагоны поплыли, а он возвратился в гулкий вокзал и всю ночь просидел на скамейке, думал, а что думал - перепуталось, ни конца, ни края. Утром пришел к ней, виновато сказал:

"Н-не могу..."

Сегодня врач разрешил Зинаиде спуститься вниз. Они сидели в приемном покое. Гафуров угощал жену черешней, был разговорчив, и она понимала, что за этой разговорчивостью Рахим скрывает разочарование. Не было на свете ничего такого, чего бы она не смогла сделать ради него, а тут оказалась бессильной. Природа не вняла ее страстной мольбе.

– Знаешь, - сказал Гафуров, - какую смешную сказку прочитала мне вчера Галия? У одного царя было семь сыновей. А в этой стране существовал древний обычай: царские сыновья имели право жениться только на сестрах. Вот и разбрелись они по свету в поисках семи сестер. Ходили, ходили и возвратились ни с чем. Упал царь на колени. Смилуйся, говорит, господи, сотвори чудо, ибо захиреет мой род на веки вечные. И повелел господь быть царевичам молодыми до тех пор, пока не найдут для себя семь сестер, семь невест.

Гафуров сделал паузу, подмигнул.

– Ешь черешню, Зина. Чудо ты сотворила, семь царевичей где-то на подходе.

– Рахим...

В глазах Зинаиды блестели слезы.

4

Известие о смерти Нины ошеломило Ванжу.

В "теремке" пахло бархатцами. Оранжевые головки выглядывали из простенькой зеленоватой вазы, было их немного, но и немало, как раз в меру, природа наделила тетю Присю безошибочным чувством гармонии. Ванжа смотрел, как в вазе всплывают на поверхность пузырьки, - не столь серьезное занятие, однако на иное не было сейчас ни сил, ни желания. Пузырьки лопались, и каждый раз это причиняло ему почти физическую боль. "Вот так и человеческая жизнь. - думал он. - Как в песне: есть только миг между прошлым и будущим..."

– Ты был там?

– Был.

– А я вот... опоздал.

– Оно, может, и лучше. - Гринько сидел напротив, мельницей вертел пальцами карандаш, говорил тихо: - Елена Дмитриевна... Ты сейчас не ходи к ней. Она... Ну, одним словом, страшно глянуть.

– Т-так, - глухо сказал Ванжа. - А мы с тобой...

– Что - мы с тобой?

– Грош нам цена в базарный день, Гриня. Не уберегли девушку.

– Это ты напрасно, - нахмурился Гринько. - У нас что - были причины оберегать ее? Какие-то сигналы?

– Я видел ее за день до этого... Она смеялась. - Ванжа вздохнул. - Как всегда. И ничего не заметил. А Ярош говорит, что она была встревожена.

– Ясное дело, перед разлукой.

– И он так подумал. А еще Нина просила его верить ей. Мол, что бы ни случилось. Ты понимаешь, Гриня? Выходит, было что-то такое, чего она боялась, а Ярош не обратил внимания. Теперь бьет себя в грудь: я виноват.

– Где он?

– У Ремеза.

– А не хитрит?

– То есть?

– Виноват в большем, вот и придумал разговор с Ниной, ее тревожное состояние. Знает, что теперь не проверишь.

Ванжа налил из графина стакан нагретой солнцем воды, попробовал и скривился.

– Очеретный заладил: Ярош, Ярош - и ты вслед за ним. А доказательства? Он любил ее, понимаешь? Лю-бил!

– И на этом основании ты делаешь вывод о его непричастности?

– Хотя бы и так! А впрочем, нет, по крайней мере, не только. Я, Гриня, видел, как воспринял он известие о... о Нине. Надо быть великим актером, чтобы так сыграть. Да и раньше я все же знал его, а ты исходишь из каких-то абстракций.

Гринько покачал головой.

– Если бы так! В том и сложность, что имеем дело не с абстракциями, а с живыми людьми. Открыть бы дверцу, заглянуть - что там в душе, но, дудки, не открывается. Варианты и на ЭВМ не просчитать.

– О чем спор, орлы? - остановился в дверях капитан Панин. - Правда, эти орлы сейчас похожи на индюков. В гневе раскраснелись или от духоты?

– Нам бы, товарищ капитан, вентиляторы. Сколько говорим...

– Самый лучший вентилятор, товарищ Гринько, - окно, а вы его на все задвижки. Перейдем в новый дом - и вентиляторы будут, и еще кое-что. Этот хлам заменим. - Капитан ткнул ботинком ножку стола Ванжи. - Ишь! Как корова на льду. Справим, ребята, новоселье и заживем не то что тут.