Но иногда, оглядываясь назад, на тот апокалипсис, который я сработал в его видении величия, я испытываю чувство потери красоты - потому что на один момент его ненормальная интенсивность чувств была моей, а он чувствовал, что его сон был самой прекрасной вещью в мире.

Он снова наполнил стаканы.

– Это не совсем то, что имела в виду, - сказала она.

– Я знаю.

– Я имела в виду нечто реальное.

– Это было более реально, чем сама реальность, уверяю вас.

– Я не сомневаюсь, но...

– Но я разрушил основание, которое вы положили для вашего аргумента. О'кей, я прошу прощенья. Беру свои слова назад. Есть кое-что, что могло бы стать реальным.

Мы идем по краю большой чаши из песка. В нее нападал снег. Весной он растает, вода впитается в землю или испарится от солнечного жара. И останется только песок. В песке ничего не вырастет, разве что случайный кактус. В песке никто не живет, кроме змей, немногих птиц, насекомых и пары бродячих койотов. В послеполуденные часы все эти существа будут искать тени. В любом месте, где есть старая изгородь, камень, череп или кактус, могущие укрыть от солнца, вы увидите жизнь, съежившуюся от страха перед стихиями. Но цвета невероятны, и стихии более красивы, чем существа, которые они уничтожают.

– Поблизости такого места нет, - сказала она.

– Если я говорю, значит есть. Я видел его.

– Да... вы правы.

– И не имеет значения, лежит ли это прямо за нашим окном или нарисовано женщиной по имени О'Киф, если я это видел?

– Подтверждаю истинность диагноза, - сказала Эйлин.
– Вы хотите говорить со мной о нем?

– Нет, пойдем дальше.
– Он снова наполнил стаканчики.

– У меня ущербны глаза, но не мозг, - сказала она.

Он зажег ей сигарету и закурил сам.

– Я увижу чужими глазами, если войду в чужой мозг?

– Нейросоучастие основано на факте, что две нервные системы могут разделить тот же импульс, те же фантазии... контролируемые фантазии.

– Я могла бы производить терапию и в то же время испытывать подлинные визуальные впечатления.

– Нет, - сказал Рендер.
– вы не знаете, что значит быть отрезанной от всей области раздражителя! Знать, что монголоидный идиот может испытывать нечто такое, чего вы никогда не узнаете, и что он не может оценить это, поскольку он, как и вы, еще до рождения осужден судом биологической случайности - это не правосудие, а чистый случай. Вселенная не изобретает справедливость. Человек - да. Но, к несчастью, человек должен жить во вселенной.

– Я не прошу вселенную помочь мне; я прошу ВАС.

– Мне очень жаль.

– Почему вы не хотите помочь мне?

– Сейчас вы демонстрируете мою главную причину.

– А именно?

– Эмоции. Это дело очень много значит для вас. Когда врач в фазе с пациентом, он нарко-электрически отгоняет большую часть собственных телесных ощущений. Это необходимо, потому что его мозг должен полностью погрузиться в данную задачу. Необходимо также, чтобы его эмоции подверглись такой же временной отставке. Полностью убрать их, конечно, невозможно. Но эмоции врача возгоняются в общее ощущение хорошего настроения, или, как у меня, в артистическую мечтательность. А у вас будет слишком много "видения". И вы будете в постоянной опасности утратить контроль над сном.

– Не согласна с вами.

– Ясное дело, не согласны. Но факт, что вы постоянно будете иметь дело с ненормальностью. О силе невроза не имеет понятия девяносто девять, запятая и так далее процентов населения, потому что мы не можем адекватно судить об интенсивности собственного невроза - мы отличаем один от другого только когда смотрим со стороны. Вот почему не-нейросоучастник никогда не возьмется лечить полного психа. Немногие пионеры в этой области сегодня сами все на излечении. Это вроде втягивания в водоворот. Если врач теряет высший контроль в интенсивной работе, он становится творимым, а не творящим. Синапсы действуют вроде атомной реакции, когда нервные импульсы искусственно увеличены. Эффект передачи почти мгновенен.

Пять лет назад у меня была клаустрофобия; потребовалось шесть месяцев, чтобы победить эту штуку - и все из-за крошечной ошибки, случившейся за неизмеримую долю секунды. Я передал пациента другому врачу. И это только минимальное последствие. Если вы сглупите в сценарии, девочка, вы на всю жизнь попадете в лечебницу.

Наступала ночь. Город остался далеко позади, дорога была открытая, чистая. Между падающими хлопьями все больше сгущалась тьма. Спиннер набирал скорость.

– Ладно, - согласилась она, - может вы и правы. Но я все-таки думаю, что вы можете мне помочь.

– Как?

– Приучить меня видеть, тогда образы потеряют свою новизну, эмоции спадут. Возьмите меня в пациенты и избавьте меня от страстного желания видеть. Тогда то, о чем вы говорили, не приложится. Тогда я смогу заняться тренировкой и все внимание отдам терапии. Я смогу возместить зрительное удовольствие чем-то другим.

Рендер задумался. Наверное, можно. Но трудно. И это могло войти в историю терапии. Никто не был настолько квалифицирован, чтобы взяться за такое дело, потому что никто никогда и не пытался.