Когда я вышел, Рейчел уже оделась и дожидалась меня. На часах, оставленных на тумбочке, было ровно одиннадцать вечера. В комнате стоял ободранный телевизор, но я не решился смотреть новости. И тут же пришло на ум, что я так и не пообедал. Впрочем, голод пока не беспокоил.

— По-моему, я не устала, — сказала Рейчел.

— И я тоже.

— Может, найдем место и выпьем в конце-то концов?

Когда я оделся, мы тихо покинули комнату. Она выглянула в коридор первой, желая убедиться, что ни Бэкус, ни Торсон, ни еще кто-либо не шпионит поблизости. Ни в коридоре, ни в холле мы никого не заметили, а улица вообще была пустынной и мрачной. Мы направились в сторону Сансет пешком.

— У тебя пистолет с собой? — спросил я Рейчел, наполовину в шутку, наполовину всерьез.

— Как и всегда. Хотя кругом наши люди. Думаю, они видели, как мы выходили.

— Правда? Я считал, что они наблюдают за Томасом.

— Так и есть. Но они обязаны знать, кто находится на улице в любой момент времени. Если все делают как полагается.

Я обернулся и сделал несколько шагов назад, всматриваясь в зеленую неоновую надпись «Марк Твен». Осмотрев улицу еще раз, я заметил несколько припаркованных машин. Никаких фигур или теней, которые выдали бы присутствие наблюдателей.

— И сколько их тут?

— Всего должно быть пять. Двое пеших агентов на неподвижных позициях. Двое в машинах на стоянке. Еще один — в движении.

Снова повернувшись, я поднял воротник куртки. На улице оказалось холоднее, чем я мог предполагать. Наше дыхание вырывалось облачками пара, которые смешивались, а затем исчезали.

Когда мы добрались до бульвара Сансет, я посмотрел налево и направо, тут же увидев неоновую вывеску над входом в бар, в квартале от нас: «Кот и скрипка». Я помахал рукой, и Рейчел пошла в том же направлении. Храня молчание, мы приблизились к бару.

Миновав арку со светящейся вывеской, мы преодолели палисадник с расставленными по нему столиками, укрытыми большими матерчатыми зонтами. За столами никого не было. Тут мы увидели окна самого заведения, показавшегося оживленным и уютным. Войдя, мы быстро нашли пустой столик, напротив мишени дартса, и сели. Заведение оказалось пабом в английском стиле.

К нам подошла девушка-официантка, и Рейчел предложила мне заказать первым. Я попросил себе коктейль из светлого и темного пива, и Рейчел заказала то же самое. В ожидании коктейлей мы мило болтали, разглядывая обстановку. Потом чокнулись «за нас» и выпили. Я не отводил глаз от Рейчел. Наверное, ей никогда не случалось пить светлое с темным.

— "Харп" более плотное пиво, поэтому оно внизу, а «Гиннесс» — сверху.

Рейчел засмеялась.

— Когда ты сказал «светлое с темным», я подумала, это название марки. Но вкус интересный. Мне нравится, просто оно очень крепкое.

— Единственное, что умеют ирландцы, — это варить пиво. Англичанам пришлось уступить.

— Еще две кружечки, и я вызову подкрепление, иначе не смогу дойти.

— Ну, это вряд ли.

Мы расслабленно замолчали. В противоположной стене был камин, и его тепло доходило до нас, распространяясь по залу.

— Джек — это твое настоящее имя?

Я кивнул.

— Я не ирландка, но всегда считала, что Шон — это ирландский эквивалент Джона.

— Да, вернее, его гэльский вариант. Мои родители решили так... вернее, мать.

— Мне кажется, замечательно решили.

Отпив из кружки еще немного, я решил расспросить о следствии.

— Ладно, расскажи, что знаешь про Гладдена.

— Не слишком много.

— Да, но ты с ним встречалась, разговаривала. Наверное, сложилось какое-то представление?

— Да. Это человек, не склонный к сотрудничеству. Апелляция находилась на рассмотрении, и он не доверял нам, считая, что сказанное используют, чтобы отклонить прошение. Мы работали по очереди, стараясь заставить его раскрыться. Кажется, правильную идею подал Боб: мы предложили Гладдену говорить от третьего лица. Так, словно виновным в приписываемом ему преступлении был кто-то другой.

— Банди... он тоже сделал что-то подобное?

Рассказ напомнил мне что-то, некогда прочитанное.

— Да. Как и другие. Такое построение разговора уводило от мысли, будто мы стараемся открыть против них новое дело. По большей части это люди с гипертрофированным эго. В принципе они всегда хотят говорить, но требуют оградить их от преследования. Гладден принадлежал к этому типу. Особенно потому, что знал: его апелляция как раз рассматривается.

— Итак, ваши пути пересекались, хотя бы ненадолго. Достаточно редкое обстоятельство в случае с действующим серийным убийцей.

— Да. Но у меня такое чувство, будто в случае с любым из них, оказавшимся вне досягаемости закона, как Гладден, мы кончили бы тем же: то есть новой охотой. В тюрьме эти люди не становятся лучше, они вообще не меняют своих привычек никогда. Всегда остаются тем, что есть.