– Раман, будьте готовы к тому, что спектакля не будет.

Кович все еще усмехался, но губы его вдруг сделались негнущимися, будто резина на морозе.

Машина миновала перекресток, потом еще один и, наконец, остановилась перед красным светофором.

– То есть? – выдавил наконец Раман.

– Его закроют по соображениям общественной морали. Если он будет таким, каким вы его задумали.

– Откуда вы знаете, каким я его задумал?! Павла…

– Оставьте Павлу в покое. Она не шпионит в мою пользу… если вы подумали об этом. Неужели вы полагаете, что стоит спрятаться за кисейной кулисой – и вас уже не видно?! На вас висит смерть этого мальчика – а он умрет если не сегодня, так завтра. Вы прете напролом, не видя и не слыша ничего вокруг, не задумываясь, что в случае выхода спектакля таких самоубийств может быть тысяча… Десятки тысяч… Человек не может днем думать о Пещере! Это разрушает психику, вам до сих пор не ясно?!

– Моя психика до сих пор цела, – сказал Раман угрюмо.

– Надолго ли?

Некоторое время в салоне машины стояла полная тишина. Потом Кович сподобился разжать сцепленные зубы:

– Вы мне угрожаете, егерь?

– А вы думаете, у меня нет для этого оснований?

Я боюсь, подумал Раман удивленно. Я действительно его боюсь… И мой сааг боится тоже.

– На моей памяти, – сказал он глухо, – по соображениям общественно морали спектакль закрывали лишь однажды, в театрике-студии «Эротиада»… Там по ходу пьесы происходило изнасилование девушки павианом, причем павиан, кажется, был настоящий… из цирка…

Тритан молчал. Машина катилась по брусчатке вниз – до театра оставалось три квартала и две минуты езды.

– Раман… вы великолепный режиссер. Вы можете сделать нам всем такую гадость… ну какого черта вы заставляете меня опускаться до этих угроз?!

– Вы действительно сломали человеку шею, швырнув его головой о землю?

Машина свернула, объехала клумбу и аккуратно притормозила перед служебным входом. Двадцать ноль-ноль.

– Тритан, и вы действительно думаете, что мир, где сааги по ночам не жрут сарн, хуже, чем…

Тритан обернулся. Кович вздрогнул, встретившись с ним взглядом.

– Да, Раман. Я не думаю – я знаю. И сделаю все, чтобы это знание утвердить… Вас ждет разочарование, тяжелый удар и творческая депрессия. А потом вы воспрянете и, возможно, порадуете почитателей новой «Девочкой и воронами»…

– Тритан… Идите на фиг.

Он выбрался из машины и тяжело зашагал ко входу, и тяжело вошел в зал, опустился за пульт и мертвым голосом скомандовал начало прогона; радист включил музыкальный фрагмент, и из-за кулисы вышла Лица.

И спустя десять минут Раман уже сидел, подавшись вперед, полуоткрыв от напряжения рот.

Это было ТО, ЧЕГО ОН ХОТЕЛ.

Это наконец-то рождалось; Лица вела свою роль непринужденно и точно, Алериш чуть заикался, ритм не надо было поддерживать искусственно – он рождался сам.

Сволочи, думал Раман, закусывая губу, захлебываясь поднесенным ассистенткой кофе.

Какие сволочи.

Наконец-то.

Наконец.

Она брела переходами, бесцельно спускаясь с яруса на ярус, путаясь в ниточках звуков, в густой бахроме отзвуков. Круглые уши на макушке напряженно подрагивали. Она не хотела ни воды, ни мха.

В далеких закоулках Пещеры было тихо, мох глушил шаги, она чувствовала себя слепой.

На широких переходах, где слишком много носов ловило запахи и слишком много ног ступало по охотничьей тропе – там она была зрячей, но яркий мир был миром смерти, миром враждебным. Она брела дальше и дальше, ей встречались водопои и пастбища, но она искала другого.

Она сама не знала, чего.

Места, где ниточки звуков все до единой чисты и безопасны? Места, где только шорох мха и шум воды, и возня личинок в мокрых щелях, а больше ничего?

Места, где нет скалистого потолка? Где обрываются ходы, где звуки летают не тонкими лоскутками, а широкими волнами, где, не умея ни от чего оттолкнуться, звуки истончаются сами по себе?

Она не знала.

Павлин отпуск по болезни закончился. Отпуск по случаю свадьбы закончился тоже; Раздолбеж счел возможным позвонить лично и сообщить госпоже Нимробец… то есть госпоже Тодин, что в отделе свободно место третьего режиссера молодежных программ. Конечно, госпожа Тодин не имеет еще достаточного опыта и навыков – однако ей необходима перспектива для роста, а к тому же, жалование третьего режиссера почти в полтора раза выше ассистентского.

Павла поблагодарила и попросила полдня для раздумий. Ей как-то само собой было понятно, что на телевидении ей больше не работать. Вот уже почти месяц она не выходила из дому – положение вещей, поначалу невыносимое, казалось теперь привычным. Шок от всего, случившегося с ней в последние месяцы, перешел из острой формы в хроническую. Павла целыми днями не поднималась с дивана, листала журналы и глядела в окно.

Вернулся Тритан – озабоченный больше обычного; в последнее время она часто ловила на себе его странный взгляд, как бы рассеянный – но одновременно пристальный, будто оценивающий; ей оставалось только гадать, какие меры относительно нее предлагает принять Триглавец и каким образом ему, Тритану, удается эти меры нейтрализовать.