Он устраивал ночные репетиции. Он собирал их в зале – всех, вплоть до самой мелкой костюмерши – и, анализируя репетиции, хвалил всех запоем. Он обожал их – никогда в жизни он не испытывал столько любви сразу; Лица ходила королевой и работала так, как великолепная Клора Кобец не смогла бы работать никогда.

На втором прогоне он ввел молчаливую фигуру с хлыстом, время от времени бродящую по заднему плану. Эффект был потрясающим – сидевшие в зале обмирали, у радиста тряслись руки, и он опаздывал давать музыкальные номера. Против обыкновения, Раман не упрекнул его ни словом.

Иногда он пугался собственной работы. Все первое действие на сцене неспешно, но все скорее и скорее разворачивалась настоящая человеческая жизнь; во втором действии случался шок Пещеры. У Рамана просто не хватало мужества посмотреть на все это глазами наблюдателя, глазами зрителя, увидевшего спектакль впервые…

– Господин Кович? – секретаршин нос опасливо просунулся в дверь его кабинета. – Вас спрашивает та девушка с телевидения, кажется, Нимробец?..

Павла получила повышение. С Павлы, по всей видимости, на работе сдували пылинки; разговаривая с Ковичем, она избегала смотреть ему в глаза.

– Значит, Тритан не боится больше, что тебя украдут?

Его ирония ему самому казалось неуместной. Павла помрачнела, но удержалась от ответа.

– Значит, господин Раздолбеж, то есть, извините, Мырель, только тебе может доверить такое ответственное дело, как репортаж о спектакле?

Она наконец-то посмотрела ему в лицо:

– Я получила задание. Меня не интересует все, что происходит около спектакля, – она ощутимо вздрогнула, – все эти… самоубийства… мне только хотелось бы посмотреть репетицию. Если можно, фрагмент заснять; со мной работает лучший оператор, новый на нашем канале, такой Сава…

– Ты знаешь, что твой муж обещал мне спектакль прикрыть?

– При чем тут мой муж? – Павла покраснела. И тут же удивленно нахмурилась: – То есть как это – прикрыть? Что за ерунда, это же ваш театр, а не Тритана…

Он скверно усмехнулся, но объяснять ничего не стал.

– Так можно посмотреть репетицию… кусочек?

– Официальный допуск на премьеру, – проговорил Раман голосом, каким обычно начинал разговор с увольняемыми сотрудниками, – вы получите, госпожа Тодин… то есть ваш отдел получит, разумеется, для ознакомления, а ни для каких не для съемок. Как распорядиться допуском, решит господин Мырель. До этого времени… к сожалению, репетиции закрыты. В том числе для вас.

– В особенности для меня, – сказала она зло.

– Что?

– В особенности для меня… А вы знаете, как это по-дурацки выглядит – ваша показная холодность с того дня, как я вышла замуж за Тритана? На что это, извините, похоже?

– Если что-то и выглядит по-дурацки, – сказал он устало, – так это твоя готовность всегда и во всем доверять твоему лгуну-мужу. Наказывавшему тебя не раз и не два…

На этом разговор закончился.

Неприглядно закончился разговор.

Впрочем, не впервой.

Схрули задрали сарну – вчетвером; сарна была крупная, сарна-самец, но на всех добычи все равно не хватало. Четверо коричневых схрулей стояли над телом жертвы, неприязненно морща большие тяжелые рыла и обнажая неровные пилы зубов.

Стало еще хуже, когда из бокового тоннеля на вкус крови прибыло еще трое, на этот раз зеленых, чуть помельче, но и наглее, три зеленых схруля, и каждый не прочь полакомиться чужой добычей.

Запахло дракой.

Ярусом ниже громко спаривались барбаки; потолок в этой части перехода был низок, и светящиеся жуки, не имея возможности подняться, освещали действо слишком сильным, раздражающим светом.

Именно тогда, за минуту до назревающей схрульей драки, он поднялся через дыру, ведущую на нижний ярус, и через кривой тоннельчик вышел прямо туда, где над телом мертвой сарны стояли и морщили рыла семь крупных голодных схрулей.

Ему нравилось схрулье мясо. Ему нравился сам процесс – схрули, в отличие от прочих его жертв, пытались обороняться; перетекая черной блестящей волной – мышца к мышце, волосок к волоску – он двинулся на них, ожидая, кто побежит первым. Кто побежит – чтобы в азартном гоне дать себя настигнуть, защелкать, борясь за жизнь, неровными схрульими зубами, вывернуться раз и два, а потом все-таки подставить шею под смыкающиеся черные клыки…

Схрули пришли в замешательство.

Но схрулей было семь, и они хотели есть.

А когда замешательство миновало, они захотели еще и драться. Голод и численное преимущество сделали их невидано наглыми.

Удивленный, он замедлил шаг.

Схрули смотрели на него; только что готовые вцепиться друг другу в глотку, они стояли теперь единой стаей. Семь пар красноватых мутных глаз.

Сильный свет от скопившихся под потолком жуков мешал ему. Неподвижность схрулей раздражала; при виде саага все живое обязано было обращаться в бегство…