Было что-то непостижимое в лёгкости, с которой дались ей эти слова. Марвин почувствовал себя чужим, нелепым и лишним, будто пьяный дебошир, с похабными песнями ввалившийся в горницу, где идут поминки. Чувство было таким сильным, что он в смущении опустил взгляд, поражаясь тому, какое невообразимое множество совершенно новых для него вещей вынудила его сделать Ив из Мекмиллена всего за один день.

Её ладонь ободряюще легла на его плечо.

— Знаешь, как Лукас впервые попал в замок моего отца? Его нашли истекающим кровью недалеко от стены. У него был разрезан бок.

Марвин недоверчиво взглянул ей в лицо. Улыбка Ив стала шире, потом, дрогнув, погасла.

— Что тебе нужно от меня и моего ребёнка, Марвин?

«Почему же ты сразу этого не спросила?» — подумал он, но одновременно почувствовал облегчение от её вопроса.

— Я ищу герцогиню Пальмеронскую, — просто сказал Марвин. — И знаю, что она была здесь.

— Была, — согласно кивнула Ив. — Но ушла ещё десять дней назад. Донесли, что король выслал к ней убийцу. Ты и есть этот убийца?

— Не думаю, — признался Марвин. — Мне кажется, они просто использовали меня, чтобы отвлечь внимание от настоящих убийц.

Ив какое-то время молча смотрела на него, потом кивнула.

— Да. Наверное. Марвин, Артенья беременна, и ушла на север, в безопасное место. Совсем скоро она родит нам нового короля, и тогда мы больше не будем врагами.

Ему стоило большого труда скрыть эмоции, овладевшие им при этом признании. Ив из Мекмиллена, неужели ты ещё беспокоишься о том, враг ли я тебе? Ты ведь не боишься меня — ты уже могла убедиться, что я и в самом деле не нёс в Мекмиллен зла. Но только как же ты не можешь понять, что вовсе не политика делает нас с тобой врагами?

— Я прошу тебя, уезжай, — сказала Ив. — И… не говори ему, что видел нас.

Она знала, что просит о невозможном, и знала, что он не станет обещать ей невозможного. Тень робкой, угасающей надежды мелькнула в её голосе, когда она спросила:

— Скажи, он… он правда не посылал тебя?

— Правда. Мне жаль, — ответил Марвин, и тогда она рассмеялась и поцеловала его, взяв в ладони его лицо.

— А мне не жаль, — сказала Ив из Мекмиллена. — Потому что если это был не Лукас, то, наверное, Единый.

Только покинув Мекмиллен и в сотый раз повторяя в памяти её слова, Марвин понял, что Ив назвала его Бога, а не своего.

— Ворота закрыты, мессер, поворачивайте, — сказал солдат, перехвативший узду коня, и Лукасу понадобилось посмотреть на стражника в упор, чтобы понять: его не пропускают. Мысль была далёкой и тупой, и, осознав это, Лукас испытал настоящее потрясение. Оказывается, он до того привык к совершенно безмятежному течению жизни, что не сразу смог воспринять отказ — не важно, от кого и по какому поводу.

— Проезда нет, поворачивайте в город, — грубо повторил солдат и дёрнул узду, разворачивая морду лошади. Вороной Лукаса гневно заржал, клацнул зубами у самой шеи солдата, взбешённый подобным отношением к хозяину. Сам хозяин, впрочем, был скорее ошарашен, чем рассержен. Когда солдат шарахнулся в сторону от лошадиных зубов, Лукас успокаивающе погладил коня по холке.

— Тихо, тихо. Всё в порядке, — проговорил он и посмотрел на стражника, насуплено глядящего на него из-под обода шлема. Трое его товарищей по караулу держали алебарды наперевес.

— В замке что-то стряслось? — спросил Лукас, в ответ на что получил всё то же упрямое и предсказуемое:

— Хода нет, поворачивайте.

И он повернул, хотя в другое время нашёл бы способ пробраться в замок. Сам факт, что въезд в королевскую резиденцию оказался закрыт даже для рыцарей, был достаточно нетривиален, чтобы вызвать любопытство. Никогда прежде Лукас не слыхал, чтобы въезд перекрывали — стало быть, случилось что-то уж совсем необычное. Неужто переворот? Хотя нет, непохоже — тогда бы уже вся Таймена была запружена войсками, да и народ бы шептался… А пока Лукас ехал к замку, ничего подозрительного ему по пути не встретилось. Город жил обычной жизнью: день клонился к вечеру, базарная площадь понемногу пустела, а окраинные улочки заполнялись праздношатающимся людом, собравшимся отдохнуть после трудового дня — словом, ничего необычного, никакой тревоги или напряжённости. Впрочем, ночь ещё впереди… Хорошо, что Селест в замке. Или, может быть, не хорошо, может, совсем скверно…

Лукас понял, что хмурится. Занятно, и что бы это значило? Неужто он беспокоится за неё? Именно на то и похоже, хотя сама мысль об этом казалась Лукасу странной. Впрочем, а разве не менее странно то, что сегодня он помчался к ней? Ну, не то чтобы помчался, просто этим вечером у него не было никаких дел. Как и вчерашним, как и позавчерашним. И вообще он откровенно и бессовестно бездельничал всё время, пока жил у Селест из Наворна. А длилось это уже… вторую неделю, что ли? Лукас понял, что не знает точно, и снова нахмурился. Действительно, он потерял счёт времени с того дня, когда вернулся к Селест. Спору нет, глупо отрицать, что эта вертихвостка побила его, как сопливого мальчишку: он так и не смог понять, что же ей от него нужно, и сдался. Это было, пожалуй, лучшее поражение в его жизни, и следующие две недели (или около того?.. он снова попытался вспомнить точно, снова не смог и вздохнул) Лукас был совершенно счастлив. Эта мысль заставила его напрячься. Совершенно?.. Насколько возможно быть счастливым, сидя в тюрьме в ожидании приговора — да, вполне. Это сравнение пришло Лукасу на ум само собой и порядком удивило его, но он не стал об этом думать.