Отъехав от ворот на некоторое расстояние, он снова придержал коня и обернулся. Серая громада Тайменского замка высилась над городом, сверкая заснеженными башнями в лучах садящегося солнца, и ничем не выдавала того, что происходило сейчас за её стенами. Селест уехала в замок позавчера: затевалась большая королевская охота, и все фрейлины обязаны были на ней присутствовать. Король тоже собирался быть, хотя Ольвен слыла большей любительницей подобных забав, чем её супруг. Селест звала Лукаса с собой, но он только отмахнулся. Ему никогда не нравилась охота с гончими, да и вообще охота, за исключением разве что соколиной. Загнать обезумевшего от страха и ярости зверя, затравить визгливо лающими псами, забить насмерть тучей стрел, чтобы потом подобрать тушу, выпачканную в крови, пене и дерьме — всё это казалось ему невероятно пошлым. Что-то вроде турниров, которые так любил до недавних пор Марвин из Фостейна. Грубо, примитивно, ни капли воображения. Только тупая сила. Не то чтобы Лукас брезговал её применять, но ему казалось невероятно скучным добиваться желаемого всегда лишь этим способом. Поэтому он предпочитал чередовать напор с окольными путями. Хотя, чего уж там, время от времени и сам не без удовольствия ходил на волка. Но только один.

Впрочем, это было не главной причиной, по которой он отпустил Селест в замок. Главной было то, что он начал от неё уставать. Нет, она была изумительна. Умелая, раскрепощённая, неболтливая и очень спокойная. Но он уже много лет не был с одной и той же женщиной так долго, и в том, что ему до сих пор не захотелось уйти от неё, было что-то непривычное, а он уже был не в том возрасте, чтобы легко принимать новизну. Поэтому даже обрадовался её отъезду: пусть развеется, там, глядишь, вернётся и поймёт, что Лукас у неё явно загостился. Он не держал бы на неё за это обиды, напротив. Но когда вечером следующего дня Селест прислала ему записку, сообщавшую, что после охоты назначен пир и ей придётся остаться в замке, он решил поехать к ней. Одна ночь без её тёплого тела в постели — ещё куда ни шло, но две ночи — это уже слишком. Лукас не особо раздумывал над этим ощущением, просто принял его как должное — но оценил сполна только теперь, когда оказалось, что въезд в замок закрыт. Проклятье, это обескуражило его. Не разозлило, но… огорчило. Как будто в таверне не оказалось его любимого вина, потому что последнюю бутылку выпили буквально час назад.

Но делать было нечего. Лукас направился обратно в город, и только на середине пути понял, что едет к особняку Наворнов, хотя без Селест ему там делать абсолютно нечего. Илье, который принёс записку, вернулся в замок ещё вчера. Так что даже и выпить-то не с кем, подумал Лукас и понял, что пить ему совсем не хочется. Быстро темнело, Таймена погрузилась в полумрак, разрываемый лишь слабым светом немногочисленных огней, вспыхивавших на тёмном полотне города. Со стороны Старой Таймены доносились пьяные крики ранних гуляк. Лукас подавил новую волну разочарования и, смирившись с тем, что день пропал даром, решил все-таки вернуться в собственный дом. Он не заглядывал туда уже давненько, не мешает заодно проверить, как там дела. Управляющий, конечно, знал о привычке хозяина запропаститься на пару дней или лет, так что неожиданная ревизия тем более не помешает.

К тому времени, когда Лукас добрался до Новой Таймены, уже совсем стемнело. Вдоль улицы маршировал вечерний патруль, а у ворот дома Лукаса привратник зажигал фонарь.

— Что-то поздновато зажигаешь, — заметил Лукас. Привратник покосился на него через плечо, хмыкнул.

— Так, это, бережём же масло-то…

— Зачем его беречь? — равнодушно спросил Лукас и отметил про себя, что надо всё-таки задать управляющему взбучку. Скупердяев Лукас не любил ещё больше, чем транжир, особенно когда они пытались экономить его собственные деньги.

Управляющего Лукас не нашёл, и никто из слуг не смог внятно ответить, где он. Лукас выругал одного из них за глупость, а другого — за лень, и, разозлённый на собственную раздражительность, пошёл в библиотеку.

На столе стоял серебряный поднос, а на нём лежало запечатанное письмо.

«Треклятье Ледоруба и всех его бесов!» — подумал Лукас, пока его руки лихорадочно сдирали с бумаги печать. Он знал, от кого это письмо и что оно означает — знал, ещё не войдя в библиотеку. Проклятье, он ведь прекрасно понимал, что этот момент наступит. Даже не сомневался, но каким-то образом забыл. Забыл и даже ни разу не думал об этом всё то время, пока, как сытый боров, валялся на мятых простынях Дерековой потаскухи!

«Именно этого он и добивался», — подумал Лукас, леденея от ярости за то, что это элементарное понимание пришло так поздно. Порывался ли он в эти дни поехать домой и останавливала ли его Селест?.. Он не мог вспомнить. И если Селест в самом деле использовала на нём приворотное зелье, то сейчас его действие наконец прекратилось.

Письмо было от Рыси. Оно начиналось сразу с главного, без приветствий. Похоже, на приветствия у неё не было времени.

«Дура», — мысленно выругался Лукас, сминая письмо. Потом спохватился и снова развернул его. Сам дурак, мрачно подумал он, проводя пальцем по обломку печати. К счастью, большая её часть уцелела, и он смог рассмотреть три кодовые царапины на сургуче: две крестом и одна — чуть поодаль от них. Это был знак, о котором они условились ради уверенности, что письмо не было распечатано и снова скреплено сургучом. Похоже, это и впрямь от Рыси. И ещё похоже, что Марвин и, возможно, сама Рысь сейчас уже мертвы, ибо один только Ледоруб знает, сколько провалялось тут это письмо.

Лукас вышел из библиотеки, грохнув дверью и проклиная загулявшего управляющего, который единственный смог бы ему точно ответить, когда было получено послание и, главное, почему его немедленно не передали Лукасу. А искать или ждать его, чтобы задать эти маловажные, в сущности, вопросы у Лукаса не было времени.

Спускаясь по лестнице, он подумал о своём коне, о том, успели ли его накормить, а потом о Селест. Не могло быть и речи, чтобы попрощаться с ней, хотя Лукас был почти уверен, что больше её не увидит — а если и так, то к тому времени они снова станут незнакомцами, чьи чувства друг к другу выражаются лишь взаимным поклоном в галерее, где они случайно столкнутся. И самое удивительное — при этой мысли он почувствовал тень грусти. Не то чтобы эти две недели были чем-то совершенно особенным… И не то чтобы сама Селест была непохожей на других. Она ведь обычная, совсем обычная женщина. И дала ему то, что дала бы любая женщина, если бы он только ей позволил. Но всё дело в том, что прежде он никому не позволял. Она была первой.