Он смутно уловил в этой мысли что-то кощунственное, словно она оскорбила его память об Ив, и решительно пресёк её. Нет так нет, даже и к лучшему, что судьба избавляет его от необходимости куртуазничать. Не то чтобы ему это было трудно, просто в любых словах, которые он мог бы сказать Селест на прощанье, было бы больше фальши, чем во всём, что они говорили друг другу за прошедшие дни. Хотя он поймал себя на мысли, что ему очень хотелось бы в последний раз прикоснуться губами к её гладкому, высокому лбу под золотыми завитками волос. Потом он подумал, что за всё время ни разу не поцеловал Селест в лоб, и усмехнулся про себя этой странной фантазии.

Потом он о ней забыл.

На улице уже горели все фонари, а с неба зарядил слабый редкий снег. Лукас решил не брать своего вороного — всё равно он поедет так быстро, как сможет, и ему придётся менять коней, а лишаться вороного не хотелось, это была хорошая лошадь. Поэтому Лукас без долгих колебаний сам оседлал резвого гнедого жеребца, которого только недавно купил и ещё толком не объездил, и выехал за ворота дома, раздумывая, успеет ли к западным воротам города или лучше рвануть напрямик через Старую Таймену к южным, закрывавшимся позже всех. Он уже сворачивал в переулок, когда на улицу въехала кавалькада из полудюжины солдат, на предводителе которых развевался плащ с вышитой на нём алой ладонью, хорошо видной даже в темноте. Лукас придержал коня и ждал, пока они приблизятся к нему, раздумывая, есть ли смысл дать дёру. Потом решил, что нет, потому что тогда его потащат к Дереку силой, а у него не было времени на такую ерунду.

— Сэйр Лукас из Джейдри? — спросил солдат в плаще патрицианца. Лукас заметил, что на остальных точно такие же плащи, только вышитая ладонь на них сливалась с цветом ткани, поэтому не так бросалась в глаза.

— К вашим услугам, — сказал он, глядя, как они окружают его. Рука одного из солдат перехватила повод, и гнедой жеребец отреагировал на это не в пример спокойнее, чем недавно вороной.

— Вы арестованы, — сказал офицер. — Ваше оружие, будьте любезны.

Шестеро. Все хорошо вооружены и выглядят уверенно. Дорога в переулок перекрыта, площадь тоже, да и городские ворота скорее всего уже заперли. Если даже он сможет удрать от них сейчас, времени особо не выиграет. Разобраться напрямую с Дереком будет, пожалуй, быстрее.

— Преподобный магистр Айберри едва не опоздал, — заметил Лукас, передавая офицеру свой меч. — Странно, я ждал от него большей расторопности. Не знаете, в чём дело?

— Никак нет, — хладнокровно отчеканил офицер. — Я не имею никакого отношения к магистру Айберри.

— Вот как, — сказал Лукас после паузы, потребовавшейся ему, чтобы осознать и принять сложность ситуации. — В таком случае, надо полагать, я арестован именем короля?

Офицер коротко взглянул Лукасу в глаза и ничего не сказал.

«Треклятье Ледоруба, — подумал Лукас, когда рука второго солдата взяла узду его коня с другой стороны, — всё-таки надо было напролом через южные ворота».

— Чего надо?

В вопросе было столько враждебности, что при других обстоятельствах Марвин даже не стал бы отвечать. Но сейчас темнело, собирался снегопад, Марвин устал и продрог, а ещё у него почти закончилось вино во фляге. Поэтому он постарался, чтобы голос звучал как можно более миролюбиво, и сказал:

— Еды для меня и моей кобылы, добрый человек. Ну и от крыши над головой не откажусь. Сойдёт и сарай…

— Ты чей будешь? — перебил мужик.

Во дворе, за воротами, отделявшими хутор от лесополосы, сердито залаяла собака. Марвин услышал мужской голос, зло прикрикнувший на неё.

— Мне есть чем заплатить, — сказал Марвин, хотя по его виду мужик должен был признать благородного.

— Я про это не спрашиваю. Я спрашиваю, чей ты будешь! — повысив голос, повторил мужик. В приоткрытое окошко на воротах Марвин видел только его лохматую чёрную бороду да глаза, подозрительно поблескивавшие в свете фонаря, болтавшегося на ветру.

Марвин стиснул зубы, стараясь ничем не выдать ни злости, ни растерянности, охвативших его почти в равной мере. Он и глазам-то своим не поверил, когда набрёл на этот хутор, и ему не могло прийти в голову, что хозяева окажутся столь несговорчивы. Чей он будет… о чём вообще толкует этот холоп, Ледоруб бы его задрал?

— Я дитя Единого, как и ты, — проговорил он наконец.

Мужик сплюнул и захлопнул окошко.

Какое-то время Марвин стоял перед запертыми воротами, кутаясь в плотно запахнутый плащ и слушая, как орут друг на друга давешний мужик и какая-то женщина, видимо, его жена.

— Совсем оборзел, боров старый, он же сказал, что у него деньги есть!

— Да я прежде сдохну, чем пущу на порог единобожца!

— Так-таки и сдохнешь с голоду, хрыч поганый, и дети твои с тобой разом!

Марвин дул на прижатые к губам кулаки и ждал. Дверь в воротах наконец распахнулось.

— Стоять! — приказал мужик. В одной руке он по-прежнему держал фонарь, а в другой — топор. Марвин окинул взглядом двор. Женщина стояла на пороге, у открытой двери дома, откуда тянуло теплом и светом и доносился капризный детский плач. Грязная девчонка копошилась у собачьей конуры, успокаивая разошедшегося пса. А ещё во дворе стояло двое здоровенных детин, похожих, как родные братья. Они были вооружены — один топором, другой вилами. И смотрели на Марвина.