– По-моему, у «Старлайта» есть очень хорошие программы.

– Да, я ем их замороженные ужины.

– Если у вас будут еще какие-нибудь проблемы, – произнесла Джудит, – позовите меня, – и удалилась.

Банни закрыла дверь и огляделась. Ее покои были оформлены в роскошно-импозантном стиле. В спальне, больше напоминавшей будуар, стояла огромная кровать под балдахином и цветастыми занавесами; такого же цвета – мелкие цветочки пастельных тонов на кремовом фоне – были и покрывало, и подушки, и накидки. Прямо детская – вся пестрая и цветастая, подумала Банни, от симпатичных настольных ламп до бантиков на подушках. Занавески на окнах были бледно-розовые, как и некоторые цветы на драпировочной ткани; ковер был темно-бирюзовый, этот же цвет был и на ткани. Гостиную украшали три пуфика, обитые розово-голубой парчой, стоящие у камина. В центре комнаты располагался мраморный кофейный столик, его резные ножки покоились на ковре столь изысканного орнамента, что его могла бы выбрать для себя и Мария-Антуанетта. Пухлые херувимы с абажурами на головах и картины с изображениями людей в напудренных париках довершали убранства.

Это была уже четвертая комната, которую Банни занимала со дня приезда в «Стар». Она переезжала из-за скуки и пришла к выводу, что в «Стар» нет двух одинаковых номеров. Сюда можно было приезжать многократно, и каждый раз все будет по-другому.

Пора было подготовиться к разговору с Фридой.

Набирая воду в ванну, в которой вместо обычных кранов были золоченые лебеди, Банни чувствовала волнение и страх. Наверняка Фрида отнесется к ее новости благоприятно. Но отец, которого она боялась до смерти, – от него всего можно было ожидать. А он обещал приехать и забрать ее на Рождество домой. «Домой» – это в квартиру в большом совместном комплексе, построенном в семидесятых, четыре бесцветные комнаты на тридцатом этаже в Сенчури-Сити, где Берни Ковальски бывал, наверное, не чаще десяти раз в году.

Сидя в горячей ванне, Банни вспоминала, когда же она видела отца в последний раз – да, это было за неделю до «Оскара», когда она умоляла его пойти на церемонию и присутствовать в зале. Берни Ковальски и не подумал сделать это, полагая, что производство фильмов – это жульничество, а все актрисы – шлюхи. В общем, она даже была рада, что он не пришел, потому что она «Оскара» все-таки не получила; она была еще более рада, что он не присутствовал с ней на приеме, посвященном вручению «Оскара», когда все мужчины крутились около гибких и стройных актрис, совершенно игнорируя пупсика Банни.

Разумеется, Банни и не помышляла вступать в конкуренцию с такими именитыми гостями, как Мадонна, или Майкл Джексон, или с кем-нибудь еще, чьи портреты уже лет пять заполняли страницы «Нэшнл инквайрер». И Банни, конечно же, не надеялась получить приглашение на более интимные приемы для узкого круга, также посвященные «Оскару», такие, как у Кевина Костнера, на который приглашался настолько узкий круг, что после шоу приглашенным приходилось звонить друг другу, чтобы узнать место его тайного проведения. Но, в конце концов, она была выдвинута, она получила прекрасную прессу – и Сискей, и Эберт очень хорошо отозвались о ней, поэтому она надеялась получить какую-то долю комплиментов и ухаживаний. Но нет, она так и простояла одна у стены, запихивая в рот предлагаемые закуски, даже не чувствуя их вкуса и желая быть где угодно – даже со своим отцом, – только не здесь.

Фрида пришла, когда Банни была в ванной, накладывая косметику.

– Войдите! – крикнула она. – Открыто!

Фрида вошла, несколько оторопела, увидев столь пышное убранство, затем, закрыв за собой дверь, спросила:

– Ты в порядке?

– Одну минуту, сейчас оденусь. Чувствуй себя как дома.

– Ну, положим, дома у меня никогда не было так шикарно. Я принесла бутылочку твоего любимого – «Мандарин Наполеон».

– Фрида, он же ужасно дорогой.

– И мы с тобой дорого напьемся!

– Так в чем все-таки дело?

– Скажу, когда выйдешь, – Фрида озадаченно посмотрела на картину, изображающую двух ангелочков, поливающих водой какую-то богиню в пруду. – У меня для тебя сюрприз.

– А у меня сюрприз для тебя!

Фрида прошла между столиком, покрытым до полу тяжелой скатертью, и высокой мраморной подставкой, на которой был водружен какой-то римский бюст. Да, интерьер здесь был шикарный.

– Прекрасно, – Банни наконец-то отозвалась из ванной, – вот и я!

Банни вышла, и Фрида, обернувшись, уставилась на нее.

– Ну? И что ты думаешь? – спросила Банни, поворачиваясь во все стороны. Одетая в облегающее белое платье с открытой спиной, она казалась высокой. У нее была тонкая талия, небольшие груди, стройные ноги, длинные густые светлые волосы, чуть вздернутый нос, изящный подбородок и полные губы. Это была Банни, но все же это была не она. Пропала ее пышность, исчезла невзрачность, она была воплощением захватывающей дух женственности и блеска. Вообще-то она стала похожей на многих других актрис Голливуда.

– Ну, и что ты думаешь? – спрашивала она возбужденно, продолжая демонстрировать Фриде себя, чтобы она в полной мере оценила эти три месяца пластической хирургии. – Я сделала все, даже больше, чем Шер, можешь поверить! Удаление жирового слоя, убрала ребра, удалила задние зубы – теперь никто не назовет меня толстой и неуклюжей. Все, больше никаких пупсиков в кино! Ну, что ты думаешь, Фрида? Ты удивлена?

Она обернулась и увидела, что Фрида лежит в глубоком обмороке.