По мере того как он говорил, его голос, слабый и нерешительный вначале, – креп, оживлялся, делался звонким и страстным. Вдруг он остановился, как будто задумавшись, и снова начал слегка напыщенно:

– Общая жизнь, наше общее существование, ваше и мое!.. Скажите, Селия! Как вы представляете себе это забытое существование? Кем были мы в непрерывном потоке лет? Султаном и султаншей? Жрецом и жрицей? Богом и богиней? Или просто парой обезьян?

Она широко раскрыла рот от изумления. Он кивнул головой, подтверждая ответ, которого она еще не успела дать.

– Конечно, парой обезьян. Вы правы. Ваши воспоминания вполне точны. Я и сам вспомнил об этом, когда вы меня натолкнули на эту мысль. О Селия, Селия! Как чудесно было скакать с одного дерева на другое в девственном лесу, куда не ступала человеческая нога!..

Ловкий и проворный как клоун, он вскочил, встал на руки, задрав ноги в воздух, и торжественно прошелся на руках по пляжу.

Она даже не успела расхохотаться. Уже он снова лежал рядом, совсем близко подле нее. И, обняв ее нежной и сильной рукой, поцеловал ее голову между разлетавшихся от ночного ветра прядей волос и ласково шепнул ей на ухо:

– Это было так чудесно! Но не так чудесно, как любить теперь друг друга, здесь…

Она подумала, что он ждет ее ласк. И подчинилась этому, как должному. Ведь он был так добр и так долго ждал этого, ни на что не претендовал сразу по приходе, не требовал, чтобы она немедленно отдалась ему, дала удовлетворение его желанию; то удовлетворение, которое мужчины покупают у женщин за наличные деньги. Если он хотел этого, она не могла ему отказать. Нужно быть честной в своем деле.

– Хотите, вернемся, – сказала она.

Он выпустил ее, слегка отодвинулся и нагнул голову набок:

– Я, – сказал он, – я ничего не хочу. Я хочу того, чего хотите вы, деточка.

Она настаивала:

– Вы должны предупредить меня сами. Мне так хорошо здесь, что я с удовольствием осталась бы здесь до утра, не заметив этого. Но, конечно, мы вернемся, как только вам этого захочется.

Он повторил:

– Конечно?

И, опустившись на колени, взял обеими руками ее послушную голову и пристально посмотрел в прекрасные черные глаза, которые старались скрыть то, чего ей хотелось, скрыть волю, желание, и подчиниться, согласиться со всем.

– Деточка… – прошептал он странным и почтительным тоном, – если вам здесь так хорошо, то я, «конечно», хочу, чтобы вы здесь остались. И останусь с вами до завтрашнего утра, «конечно», если вы мне это разрешите.

Очень часто случайные любовники задают своим подругам нескромные и надоедливые вопросы:

– А как звать тебя по-настоящему? Откуда ты родом? Кто были твои родители? Почему ты ушла от них? Сколько тебе было тогда лет? Кто был твоим самым первым любовником?

И неудобно ничего не отвечать на эти отвратительные вопросы. Селия тоже не могла избавиться от них. Но те биографические сведения, которые она сообщала, сильно менялись в зависимости от времени, места и личности вопрошавшего.

Обычно она говорила, что родилась в Париже: быть парижанкой – это такое преимущество, которого никогда не следует упускать из виду. Всякая заботящаяся о своей репутации дама полусвета называет себя парижанкой, кроме несчастных уроженок Оверни и Прованса, которых ни один профессор фонетики не может избавить от их прирожденного убожества. Селия говорила вполне правильно и без всякого провинциального акцента, значит она родилась в Париже. Впрочем, это не мешало ей при случае оказываться землячкой провинциалов из Бордо, Дюнкерка или Безансона, страдающих тоской по родине. Чаще всего оказывалось, что ее выдали замуж против воли и она бросилась в веселую жизнь по вине мужа, к которому не чувствовала влечения. Впрочем, иногда этот злополучный муж отодвигался на задний план – в этом случае вся вина (потому что все-таки это признавалось виной) падала на необыкновенно обольстительного соблазнителя, который некогда похитил Селию из родительского дома и, покатав ее в продолжение всего медового месяца на автомобиле по самым романтическим местностям и самым роскошным пляжам, вдруг таинственно и бесследно испарился. Бывало, наконец, – это в тех случаях, когда вопрошавший обладал почтенной, окладистой, так сказать, сенаторской бородой, – что не поднималось вопроса ни о муже, ни о соблазнителе: только непреодолимый и бурный темперамент бесповоротно столкнул деву с ее девственного пути.

Селия старалась остроумно и вежливо выдумывать свои рассказы, сообразуясь со вкусами слушателей.

Она по мере сил своих старалась примешивать к этим россказням только самую незначительную, только крайне необходимую долю правды. Беспрерывно лгать – слишком трудно. Этого не выдержал бы даже самый изобретательный мозг. К тому же часто бывает даже удобнее сказать правду. Но Селия все-таки предпочитала лгать – по своей дикой и пугливой стыдливости: ведь она принуждена была показывать первым встречным то, что скрывают женщины другого круга, и она старалась скрыть то, что показывают те. Многие могли беспрепятственно смотреть на нее нагую; но никто из этих людей не мог бы назвать ее тем именем, которое она носила еще молодой девушкой, не мог бы уловить хоть какой-нибудь намек на то, чем была она до тех пор, пока не сделалась женщиной полусвета, Селией.

И точно, женщина полусвета Селия родилась действительно в Париже, в 1904 году, в одно декабрьское утро: оттого что именно в это утро она совершила свое появление в полусвет, возникнув не из розы и не из-под кочана капусты, как рождаются дети, а выйдя из вагона второго класса… Из вагона второго класса, обитого синим сукном; его желтая, почерневшая от угольной пыли обшивка свидетельствовала о том, что ему довольно долго пришлось покататься, пока он не подошел наконец к этому перрону, на который вышла сейчас путешественница с сумочкой в одной руке и с чемоданчиком в другой. Откуда прибыл этот вагон – с севера, запада, юга или востока, – Селия ни разу не сочла нужным сообщить этого кому бы то ни было.