Грызов, уже капитан, сидел напротив друга, подперев кулаком щеку и, посматривал на него, пытаясь понять, что это Коля мучается, чего такое царапает на листе бумаги и морщится? Докладную, что ли, в штаб сочиняет? А Санин смял третий лист, выкинул. Расстегнул ворот гимнастерки, закурил.

— Чего ты? — спросил Федор.

— Не получается.

— Докладная?

— Письмо.

— Матери?

— Сестренке. Умерла, мама-то…

Мужчины помолчали.

— Дааа, — протянул Грызов: а что еще скажешь?

Любые слова труха, потому что не выдумали еще слов, чтобы все что в душе точь- в — точь отображали.

— Пусто, Федор, вот здесь пусто, — на грудь свою показал. — Внутри, словно поле выжженное.

Дверь в штаб хлопнула, Савельич на пороге появился:

— Ну и чего сидим? — улыбнулся, усы пригладив. — Я вам таких командиров надыбал, ух, братцы! Гвардейцы! Орденоносцы!

— И где? — застегнул ворот Санин, вставая.

— Давайте двигайтесь, — открыл дверь, приглашая контингент. Вошли трое, вытянулись.

— Товарищ майор!…

Коля рукой махнул, поморщившись и на Семеновского глянул: гвардейцы, да? Двое явно только с курсов, молодые, хоть молоко с губ утирай, а третий…

Коля уставился на него, глазам не веря, а тот вдруг щедро улыбнулся:

— "Товарищ лейтенант", — протянул, хитро поглядывая.

— Вася?! Голушко!

— Ну, — заулыбался еще шире. Миг и обнялись:

— Вот бродяга! Жив значит!

— Ну, а то!

— Знакомы, что ли? — спросил Владимир Савельевич.

— Друг! — заверил Коля и к столу Васю подтолкнул. — С тобой особый разговор будет, за стол давай. Так, а тут у нас? — оглядел молодых.

— Лейтенант Гаргадзе.

— Лейтенант Иванов.

— С курсов?

— Да.

— "Да", — передразнил, губы поджав, затылок огладил: вот что с ними делать? — Миша?! — крикнул ординарца. И приказал, как только тот высунулся из дверей. — Проводи лейтенантов на место дислокации их взводов.

— Понял, — кивнул.

Офицеры вышли, а Санин к столу двинулся. Вася смущенно улыбаясь, на незнакомых офицеров посматривал и осторожно из вещь мешка на стол провиант выкладывал. Тушенка впечатления не произвела, но появившийся шмат сала в тряпице, фляжка со спиртом, пирожки в газету завернутые — да.

У Федора глаза большие сделались, с непониманием на друга уставился:

— Он зампотылу что ли?

— Это Вася, — засмеялся Николай, обняв Голушко за плечи. — В сорок первом по хозяйственности своей с голодухи нам всем помереть не дал.

— Ай, скажите тоже, товарищ майор, — отмахнулся лейтенант, но было видно, что доволен, тем что помнят его, заслуги какие-то приписывают.

— Где ж ты был, чертяка?! — легонько ткнул ему в плечо кулаком мужчина. Рад был, как брату родному. А впрочем, так наверное и было — породнил их тот июнь.

— Да, — снял фуражку, лоб оттер. — Где только не был.

— Ну, рассказывай.

— А чего?

Федор кружки достал, Савельич посмотрел на пирожки и тяпнул один. Жевать принялся, на друзей поглядывать, а те в обнимку сидели, кружки со спиртом получив, в них глядели. Прошлое они вспоминали, молча погибших величая, дань памяти светлой им отдавая.

— За ребят? — тихо спросил Василий.

— За ребят, — серьезно посмотрел на него Николай.

Выпили, помолчали, и Санин усмехнулся, тепло на мужчину поглядывая:

— Знал бы ты Василий, как я тебя рад видеть.

— А уж я-то? Мне вон товарищ майор предложил, говорит командир у нас героический, бригада отличная, сплошь герои. Будешь в медалях и орденах. А мне ж не награды нужны, — к груди руки прижал, заверяя. — Не пошел бы, я ж на Брянском, ребята там мои. А про вас-то услышал, думаю, а не тот ли это майор Санин, что лейтенантом в сорок первом был? Не тот ли это Николай Иванович, с которым мы в котле жару фрицам давали? Вот не ошибся.

Коля улыбнулся, умиляясь. Федор сало нарезал, хлеб — подвинул на газете:

— Значит, вместе из окружения выходили? — спросил Семеновский.

— Ага, — начал жеваться Голушко.

Санин на стол руки сложил, оглядел боевых друзей и хорошо вдруг так стало, что хоть песни пой. Важно это, когда их прошлого не только мертвые, но и живее приходят. Значит не все позади гарью смерти покрыто, не все в пепел и руины превращено.

— Может, еще кого видел? — спросил у Васи.

— Кого? — пожал плечами, задумчиво дожевывая хлеб с салом.

— "Тетю Клаву". Мы же с ним вышли. Может, тоже жив, воюет.