Лена застонала, попыталась подняться, слабо соображая, что произошло, происходит.

— Смотри, зашевелилась, — бросил кто-то.

— Свяжи от греха.

Лене завернули руки за спину и она взвыла от дикой боли.

— Тихо, — зажала ей рот чья-то рука, пахнущая черти чем.

Девушка задохнулась, с ужасом глядя в покрытое щетиной, незнакомое лицо, обтянутое белым. Масхалаты она видела первый раз и подумала, что опять попала к немцам или вовсе в руки к привидениям.

Грубым.

Веревки впились в незалеченные раны вместе с лайком кожи перчаток, вскрывая хлипкую преграду струпа. Спину жгло, сорванные корочки с ран впились в них, тревожа и вскрывая, что-то потекло и, было настолько больно, что Лена обезумела. Извивалась, пытаясь вырваться не столько от жесткой хватки чужих рук, сколько от оглушающей, одуряющей боли.

— Молкни, сука! — пнул ее Серегин. Сапог пришелся по ране на животе. Она треснула и расползлась, кровь полилась. Лена согнулась, задохнувшись от боли, только чувствовала, как становится мокро под шинелью и, понимала, что второй раунд пыток ей не пройти.

— Не трогай, — отпихнул от нее Серегина лейтенант. Кивнул бойцам: посадите.

Ее перевернули и усадили лицом к группе. Лену заколотило. Смотрела на обветренные лица и все пыталась справиться с болью и дрожью, что пронизывала тело. И не могла взять в толк, что же так холодно.

Мужчина напротив изучал документы из планшета. Это стало последней каплей для Пчелы. Она рванула к нему, желая то ли отобрать, то ли убить.

И получила локтем под дых от другого мужчины. Смолкла и уткнулась в снег. Поплыла.

— Не трогай, — лениво бросил Каретников, не отрываясь от попавших им в руки бумаг.

— Мож погладить? А чего мужики, симпатичная, чулочки вон. Ножки-то не мерзнут, сука? — рывком усадил ее, втиснув в ствол сосны.

Лена лишь глухо застонала. Тело горело, сотрясалось от противной дрожи, какими-то приступами конвульсий, и все тянуло к земле. А больнее, чем было уже и быть не могло.

— Полегче, говорю! — разозлился лейтенант. — Она живая нужна!

"А вот это вряд ли", — подумала девушка. И порадовалась, отчетливо понимая — еще пара ударов и ей конец.

— Пацаны засмеют — бабу притащили, — хмыкнул «Утка».

— Документы! — выставил палец лейтенант. Свернул карты и сунул обратно в планшет. — Цены им нет, — похлопал ладонью по нему, через плечо перекинул. — Если к ним еще и эту притащим, готовьте дырочки под звезды.

— Фьють, — присвистнул Утка.

— Что-то много ныне за немецких подстилок дают, — полусонным взглядом оглядев пленную, бросил Шкипер. — Только все едино, лейтенант, порвут ее наши.

— Точно, — заверил Серегин. — За одну ногу к одной березе привяжут, за другую к другой и порвут на хрен! И правильно! Тварь эсэсовская!

Сержант внимательно посмотрел на женщину, встретился с ее туманным взглядом темных глаз и щетину на подбородке поскреб:

— Спору нет, мужики, бля… мы еще к начальству не притаскивали. А и не факт, что притащим. Глянь, лейтенант, сморило ее от ласки Серого совсем.

— Оклемается, — сплюнул в сторону тот. — Пусть спасибо скажет, что не прирезал.

Андрей Каретников оглядел своих бойцов, достал фляжку, глотнул, уставился на пленную. И поморщился: надо же падали такой уродится симпатичной?

— Чего, лейтенант, — недобро уставился на него Серегин, приняв мину мужчины на свой счет. — Она ж, сука, трепыхалась, вот и утихомирил. Кляп еще надо.

— Не надо, молчит пока. Передохнем, пойдем, тогда.

Лена в упор смотрела, как пьет что-то мужчина и, сглатывала вязкую, соленую слюну. Жарко было, в горле давно пересохло и плавило тело от духоты, боли. Ее словно бензином облили и подожгли и не выхода, ни спасения от огня не было. Полыхало и внутри и снаружи. Дышать и то от духоты тяжело было.

— Вы вот скажите, братья, — приняв фляжку от командира, спросил самый молодой в группе, Уточкин. — Почему как не симпатичная баба, так стерва и сука конченная?

— Я о том же подумал, — признался Андрей, хмуро глянув на девушку. Документы ее достал, прочел:

— Магда.

— Тьфу, — скривился Воробей. — Ох, и имечко, прости господи.

— Группенфюрер, между прочим.

— В смысле ее группой, — хохотнул Шкипер, растянулся у ног пленной на снегу, давая передышку телу. Глянул на нее с прищуром, по колену ладонью провел.

Лена дернулась, оскалившись, и вынырнула из дурмана, что разум укрывал. Почти четко увидела всех, кто рядом.

— Дергается, вишь? — хохотнул.

— Не забывай кто ты, — раздраженно бросил лейтенант.

— Понял, понял, — развел тот руки. — Честь бойца Советской армии не замараю. Да ты не сердись, командир, она мне и в стельку не уперлась, мразь эта. Просто злость берет, — лег, в небо уставился. — Наших девчонок и каких! Крошат… А эта? Чем она лучше? Вот такие как она выродков фашистских и нарожали.