— Сколько же это будет? — ворот гимнастерки рванула. Душно стало и, сил нет.

Валера подхватил.

Злая зима выдалась, жестокая. Тех ужасов, каких за нее навидалась, за все два с половиной года войны не видела. А дальше хуже только было.

И вроде радуйся — Ленинград освобожден. Снята блокада. Украину очищают. Белоруссию, а душу как выжгли — столько бед вокруг, что не до радости.

Куда не посмотри — опустевшие села, овраги с убитыми, разрушенные города.

Нищета и разруха

Весна садами цвела. Теперь Санин со своими бойцами относился ко второму Белорусскому фронту. С января по май из боев не выходили и шли, шли вперед. Взяли Могилев, окружив значительную группировку фрицев, дальше шли на Барановичи.

Знакомые места, по ним Николай в сорок первом с Леночкой и Санькой бежал, только нет ребят, и места не узнать.

Солдаты освобождали населенные пункты, они значились на карте, но на деле их не было. Николай шел с батальоном и смотрел на обугленные печи — все, что осталось от деревни. А в конце — женщина, как привидение стоит.

— Пришли? — прошептала. — Поздно.

И упала, умерла.

У солдат лица мрачные, понять мужчины ничего не могут. За деревней сад видно был — головешки по ветру летят.

— Яблони-то за что жечь? — просипел пожилой солдат.

Молчали все. Скорбное место, тяжело здесь.

Деревню прошли и застыли все — у пригорка человек тридцать — молодые и старые. Совсем молодые и совсем старые. Застрелены.

Бойцы лицами почернели — детей-то за что?

И куда не придешь — как вымело всех.

Кто мог предположить, что таким возвращение домой будет? Что вместо дома — головешки ждут, а семья или от голода умерла, или угнана, или расстреляна или повешена.

Пили с горя по-черному, да не глушило горе.

Колючка концлагерей, люди — скелеты, виселицы — все это изо дня в день. Один из солдат в родную деревню пришел, увидел только печку, узнал, что нет семьи, еще в сорок втором сожгли вместе с деревней и, с ума сошел.

Николай все ждал, Сашку встретит. Крепко здесь партизаны работали, целые районы свободными от фашистов держали и при наступлении было много меньше боев, а значит потерь. С одним отрядом соединились и Санин все выспрашивал, слышали может — Дрозд, лейтенант Дроздов! Нет, не слышали, не видели.

К лету у Пинска встали, затишье наступило.

Санин смотрел на до боли знакомые места и своим глазам не верил, что вернулся. Через три года вернулся!

— Что все высматриваешь, Коль? — спросил Грызов, видя как подполковник внимательно всматривается вдаль, в густые леса, виднеющиеся за линией окопов. Стоит не чураясь, не боясь на пулю снайпера напороться. Маяком просто стоят.

— В сорок первом мы здесь выходили. Сколько нас было? "Тетя Клава", Санька, Леночка, я. Голушко, Летунов, Перемыст… Там, справа накрыло. Заимка и дед странный, лесник. Матвей.

Закурил и решился.

— Схожу.

— Сдурел?

— Миша?!

Белозерцев высунулся из блиндажа.

— Прикроешь. Через час буду.

И двинулся, автомат на плече поправив.

— Маш, иди-ка с ним. Видишь, страха не мает, — посоветовал Грызов.

— Понял, — семечку в рот закинул, автомат взял и за командиром.

Час не меньше плутали, вышли на деревню. Николай в дом зашел, водицы испил, помня, как в сорок первом гнали его со двора за просьбу воды дать. Только не та деревня, и не мужчина — хозяйка встретила.

Оттер губы, спросил:

— Тут заимка у вас недалеко есть. Лесник угрюмый еще такой. Дед Матвей. Как пройти, не подскажите?

Женщина улыбку потеряла, кончик платка к губам поднесла:

— Так нет его. Прошлым годом фашист попалил. Партизан окружили, а его как пособника на ели и вздернули.

"Проведал, значит", — склонил голову Николай. А как "здравствуй отец!" сказать хотелось. Ни деда, ни Дрозда, ни Леночки, ни ребят. Голушко без ноги и он да Фенечкин может, где еще живой. Все. Выжег сорок первый, остальные три года, кто выжил, смерти отдали.

Развернулся и, кивнув за угощение водой, пошел понуро обратно.

А Лена с другой стороны деревни с Маликовым и Шато шла, дом Гани Звинько искала. Шла и глазам не верила — была она тут! Осень сорок первого была! А вот и дом!

Ах, ты!…

Оперлась руками на жерди ограды — вот так, так.

— Чего, лейтенант? — зыркнул на нее Шато.

— Дом знакомый.

— Ну и?

— Кажется, знаю я эту Ганю Звинько, что полицаев привечала.

Вот ведь! Что делать? Приказ ясен, а не выполнишь. Как она должна женщину от детей забирать? Трахалась с фашистами? Сука. Но детям ее плевать, чем мать занималась и каким хлебом кормила.