Отец Эдмунд де Ат сидел в своей камере, с тупым любопытством разглядывая собственные руки, лежащие перед ним на столе, как бараньи голяшки. Они по-прежнему отходили от плеч, но вздулись и посинели везде, кроме запястий, где верёвка разрезала их почти до кости. Двигались только глаза: они скосились к двери, когда в неё вошли Джек и Мойше.

– Знаете, был один испанский монах, которого бросили в тюрьму за мелкое преступление – лет сто или пятьдесят назад, – сказал де Ат. Говорил он тихо. Джек и Мойше знали почему: у человека, вздёрнутого на дыбу, рвутся мышцы на рёбрах и на спине, поэтому в следующие недели две он старается глубоко не вдыхать. Джек и Мойше сели по бокам от де Ата так близко, чтоб тому довольно было шептать. – Проведя несколько дней в духоте и вони общего каземата, он позвал тюремщика и произнес несколько богохульств. Ещё до захода солнца его перевели в инквизиционную тюрьму, где поместили в отдельную тихую камеру, хорошо проветриваемую, со стулом и… а-а-а… столом.

– Стол – это хорошо, – согласился Джек, – когда руки выдернуты из суставов и висят на нескольких сухожилиях.

– Вы правда еретик, святой отец? – спросил Мойше.

– Конечно, нет.

– Значит, вы верите, что надо подставлять другую щёку, что кроткие наследуют землю и всё такое?

– Como no [48] , как говорят испанцы.

– Отлично. Ловим вас на слове.

Джек ногой упёрся де Ату в грудь, потом схватил его за одну руку, Мойше – за другую. Резким движением они опрокинули монаха вместе со стулом. Как раз когда де Ат должен был удариться затылком о пол, Джек и Мойше дёрнули его за руки на себя, как йо-йо Еноха Роота. В обоих плечах что-то громко щёлкнуло. Вопль Эдмунда де Ата, как звук легендарного Роландова рога, вероятно, можно было услышать за несколько горных хребтов. Разумеется, при этом он выпустил весь воздух и вынужден был глубоко вдохнуть, от чего завопил снова. Постепенно колебательный процесс затух, и де Ат остался в том же положении, что прежде, то есть выпрямившись на стуле и держа руки на столе. Однако теперь он на пробу осторожно сжимал и разжимал кулаки, и в свете принесённых Джеком и Мойше свечей видно было, что серая кожа немного порозовела.

– Минутку терпения – я подберу богословскую аналогию к тому, что вы сейчас со мной сделали, – выговорил он.

– И, полагаю, будете её развивать, пока гальо фрито в посадерас не клюнет, – заметил Мойше.

– Поскольку мы теперь ревностные католики, проповедей мы ещё наслушаемся, – подхватил Джек. – А сейчас скажи только, что знаешь про обвинения против нас.

Эдмунд де Ат некоторое время молчал. В Мексике времени так же много, как серебра.

– Начальник тюрьмы говорит, что вы – свидетель, – произнёс Мойше, – но вас не стали бы пытать, если бы ни в чём не подозревали.

– Это очевидно, – согласился де Ат, – хотя вы прекрасно знаете, что Инквизиция никогда не говорит узнику, кто и в чём его обвинил. Человека бросают в застенок и требуют сознаться, а в чём – он должен угадать сам.

– Мне гадать не пришлось, – заметил Джек. – Я – англичанин с укороченной елдой, так что выбор был: протестант или еврей.

– Надеюсь, тебе хватило ума сказать, что ты некрещёный еврей.

– Хватило. Таким образом – если мне поверили, – выходит, что я – неверный. А поскольку ваша церковь считает своим долгом обращать неверных, а не жечь их, у меня есть шанс отделаться выслушиванием проповедей.

– А что твои сыновья?

– Когда альгвазилы пришли за мной и Мойше, они были в отъезде – забирали с мыса Корриентес спрятанную ртуть. Без сомнения, сейчас они пьют мескаль в салуне какого-нибудь рудничного посёлка.

– А ты, Мойше?

– Сразу видно, что я наполовину индеец, так что во мне определили метиса, потомка криптоиудеев, основавших Нуэво-Леон сто лет назад.

– Однако их уничтожили в аутодафе 1673 года.

– Легче извести всех евреев в стране, чем вытравить подозрения из головы инквизитора, – отвечал Мойше. – Он убеждён, что каждый индеец от Сан-Мигель-де-Альенде до Нью-Йорка прячет в одежде Тору.

– Он хочет доказать, что ты – еретик, – произнес де Ат.

– А еретиков жгут, – заключил Мойше.

– Только нераскаянных. – Взгляд де Ата остановился на чётках Мойше. – Значит, ты хочешь сойти за христианина и избежать костра. Как только ты получишь свободу и отойдёшь на достаточное расстояние, ты снова станешь иудеем. В этом и подозревает тебя инквизитор.

– Что дальше?

– Он спрашивал меня о тебе. Требовал подтвердить, что ты притворный христианин и нераскаянный иудей. Ему только этого и надо, чтобы сжечь тебя на жарком мескитовом огне. Или ты можешь принять Христа, когда тебя будут привязывать к столбу…

– …И в таком случае меня милосердно удавят, пока огонь не разгорелся. Либо я проживу на несколько минут дольше ревностным иудеем…

– Хотя и без особого удовольствия, – добавил Джек.

– Джек, ещё он требовал от меня сказать, что на «Минерве» вы вместе с Мойше молились на древнееврейском и отмечали Йом Кипур.

– Да ладно, это только подтверждает, что я нехристь.

– Однако теперь, когда ты прикинулся католиком, любая оплошность сделает из тебя еретика.

Джек начал терять терпение.

– К чему ты клонишь? Что можешь несколькими словами отправить нас с Мойше на костёр? Невелика новость.

– Тут должно быть что-то ещё, – проговорил Мойше. – Свидетеля пытать бы не стали. Кто-то обвиняет самого Эдмунда.

– В обычных обстоятельствах невозможно было бы угадать кто, – сказал монах, – поскольку Инквизиция хранит имена доносчиков в тайне. Однако мы в Новой Испании, где меня знают лишь те, кто сошёл с «Минервы» в Акапулько. Очевидно, вы на меня не доносили. – Де Ат поочередно заглянул Джеку и Мойше в глаза – не выдаст ли их смущение. На Джека так смотрели множество раз – сперва пуритане в бродяжьих становищах, затем католики, пытавшиеся вытянуть из него признания в различных колоритных грехах. Он прямо встретил взгляд Эдмунда де Ата. В печальных глазах Мойше тоже не было ни угрызений совести, ни боязни.