– Хорошо, – с виноватой улыбкой продолжал де Ат. – Остаётся только…

– Елизавета де Обрегон! – воскликнул Мойше, если шёпот может быть восклицанием.

– Она ведь ваша преданная ученица! – сказал Джек.

– Иуда тоже был учеником, – тихо проговорил де Ат. – Ученики опасны, особенно когда они изначально не в своём уме. Когда Елизавета очнулась в каюте «Минервы», ей первым делом предстало моё лицо. Наверное, оно преследует её в кошмарах, которые она хотела бы выжечь огнём.

– Но мы думали…

– Знаю, вам казалось, будто я с коварным умыслом подчинил слабую женщину своей воле. На самом деле я лишь врачевал недужную. Со времени злосчастной экспедиции к Соломоновым островам она пребывала в состоянии лёгкого душевного расстройства и жила на попечении монахинь в Маниле. Наконец родные решили забрать её в Испанию – так она оказалась на манильском галеоне. Выглядела она совершенно здравой, однако пожар на галеоне уничтожил последние крохи её рассудка. Пока я давал несчастной настойку опия и не отходил практически ни на шаг, мне удавалось сдерживать её безумие. Затем я поехал в Лиму по делам вашего предприятия. Елизавету тем временем отправили в Мехико. Боюсь, там она подпала под власть иезуитов или доминиканцев. Церковники фанатичного толка ненавидят таких, как я, поскольку мы готовы считать протестантов за людей. Возможно, под их влиянием несчастная безумица сказала обо мне нечто, достигшее ушей Инквизиции. Теперь через меня хотят всех янсенистов обвинить в ереси. А заодно отправить вас на костёр.

Джек вздохнул.

– Я рад, что мы не пригласили тебя на праздник – умеешь ты испортить настроение.

Эдмунд Де Ат пожал было плечами, но от боли все мускулы на его бритой голове вздулись, придав ей сходство с гравюрой из анатомического атласа, который Джек видел как-то пролетающим по воздуху в Лейпциге. Когда монах вновь обрёл способность говорить, то сказал:

– И хорошо. Вера не позволила бы мне участвовать в вашем Суккоте, который вы замаскировали под помолвку.

Мойше сцепил пальцы и вытянул руки. Все суставы заскрипели и защёлкали.

– Я иду спать, – объявил он. – Если инквизитор ищет повода сжечь вас, Эдмунд, а вы этих поводов не даёте, то скоро нам с Джеком висеть на дыбе в окружении писцов, изготовившихся записывать признания. Нам надо копить силы.

– Если хоть один из нас сломается, на костёр пойдут все трое, – сказал де Ат. – Если будем держаться, думаю, нас отпустят.

– Рано или поздно кто-нибудь из нас сломается, – устало проговорил Джек. – Инквизиция неумолима, как смерть. Ничто её не остановит.

– Ничто, – отвечал де Ат, – кроме Просвещения.

– Это ещё что? – спросил Мойше.

– Похоже на поповские штучки: Благовещение, Преображение, теперь ещё и Просвещение, – заметил Джек.

– Ничего подобного, – отвечал де Ат. – Если бы я мог двигать руками, то прочёл бы вам часть писем. – Взгляд его обратился к придавленным Библией листам на столе. – Это от моих братьев в Европе. Здесь – пусть фрагментарно – рассказывается о перемене, которая прокатилась по христианскому миру во многом благодаря таким людям, как Ньютон, Лейбниц, Декарт. Перемена в мышлении, и она уничтожит Инквизицию.

– Отлично! Нам надо потерпеть дыбу, пытку водой и плети всего каких-нибудь лет двести, пока новое мышление доберётся до Мехико! – сказал Джек.

– Мехико управляется из Испании, а Просвещение уже взяло штурмом Мадрид, – возразил де Ат. – Новый король Испании – Бурбон, внук Людовика XIV.

– Фу! – поморщился Мойше.

– Бр-р, и тут он! – возмутился Джек. – Только не говори, что теперь вся моя надежда – на Луя!

– Многие англичане разделяют ваши чувства, потому и началась война, – отвечал Эдмунд де Ат. – Однако сейчас на троне Филип. Вскоре после коронации его пригласили на аутодафе, и он вежливо отказался.

– Испанский король не пришёл на аутодафе?! – изумился Мойше.

– Святая официя потрясена. Инквизитор в Мехико сделает заход-другой, но не станет долго испытывать судьбу. Смейтесь над Просвещением, коли хотите. Оно здесь, в этой самой камере, и оно нас спасёт.

Тюрьма стояла неподалёку от Монетного двора, где теоретически каждую унцию добытого в Мексике серебра превращали в пиастры. На практике, разумеется, от четверти до половины добытого утекало контрабандными путями раньше, чем король успевал получить свою пятину, и всё равно оставалось столько, что в Мехико ежедневно чеканили шестнадцать тысяч серебряных монет. Такое огромное число практически ничего не говорило Джеку. Тысячи две в час – это уже можно было себе представить. Грохот нагруженных телег по булыжной мостовой за стенами тюрьмы позволял составить впечатление о суммарном весе серебра.

Как-то вечером Джек лежал во дворе, подставив солнцу свежие рубцы, багровыми лианами обвивавшие его тело. День был знойный и безветренный. Со всех сторон доносились звуки: хлопанье вытрясаемых половиков, грохот колёс по булыжнику, щёлканье бичей, базарная ругань, недовольное квохтанье и хрюканье, заунывное пение монахов. Короче, звуки были те же, что в любом городе христианского мира, только казалось, будто в разреженном воздухе горной долины они разносятся дальше, в особенности резкие. Были и другие, характерные только для этих краёв. В Новой Испании ели в основном маис, пили в основном какао, и то, и другое предварительно растирали на жерновах. Жизнь каждой группы людей, которая в данную минуту не умирала с голоду, сопровождалась постоянным глухим скрежетом.