Его корабль, его мир, его Федерация находятся на грани войны.

Саавик стояла на главной палубе, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора, в последний раз глядя на удаляющуюся Землю. «Энтерпрайз» поднимался все выше и выше в небесный ночной полумрак. Повсюду на палубе загорелись красные и зеленые огни.

– Покидаем территорию космодрома. Приготовьтесь, корабль набирает скорость.

Она почувствовала шаги за спиной и чье-то молчаливое присутствие.

– Помощник командира Ухура, – пробормотала она, обернувшись.

– Ты хотела увидеть не меня? Извини.

Саавик не нашлась, что сказать, но Ухура, похоже, и не ждала ответа. Помощник командира, наверное, долго уже находилась на мостике и, должно быть, все слышала. Они молча стояли рядом, наблюдая за убегавшими вдаль звездами и провожая печальным взглядом Землю, которая скрывалась из вида. Саавик думала об океанах и дождях, о цветущих деревьях, бейсболе под жарким солнцем. И о людях, с которыми столкнула ее судьба. Может, уже никогда не придется увидеть всего этого.

– Ваш мир очень красив, помощник командира.

– Да, – в глазах Ухуры стояли слезы. – Знаешь, многие из нас даже никогда здесь не были. А некоторые могут не вернуться назад. Но именно отсюда мы пришли… Земля – наш дом.

Снова это слово.

– Я когда-то считала, – задумчиво проговорила Саавик, – что на корабле имеет значение лишь моя цель, лишь то, куда я направляюсь, а не то, откуда я пришла. Наверное, я еще многого не понимаю.

– Ты все почувствовала правильно… – Слезы заструились по щекам Ухуры, она не отрывала взгляда от удаляющейся планеты, такой знакомой, хрупкой, почти полностью голубой…

«Но сейчас мы летим туда, откуда пришла я, – тревожно думала Саавик, – в место, где нет красоты и добра. Только сон. Но я отыщу этот ужасный сон и покончу с тем, что когда-то совершила в моем ненавистном, страшном мире. И я клянусь, клянусь этой красивой, ставшей мне родной планетой, и этим кораблем, что уничтожу тот сон, даже если это будет стоить мне жизни. Я должна поступить так, чтобы это сосредоточение зла никогда никому больше не причинило вреда…»

Земля исчезла из вида, Саавик, оглянувшись, увидела, что осталась одна.

– Десять секунд… девять секунд… Оставайтесь, пожалуйста, на местах.

Никакого звука не последовало – только затянувшаяся пауза, а потом слабая вибрация пола под ногами. Они вышли в открытый космос. За стеклом иллюминатора заструился какой-то свет, и Саавик порывисто прикоснулась к огромному окну ладонью, словно желая поймать эти разноцветные лучи. Внезапно свет померк, окутав Галактику непроницаемым покрывалом темноты. Мимо прижатых к стеклу пальцев Саавик пролетали мерцающие астероиды и загадочно-манящие планеты.

И по мере того, как световые года проносились, словно мгновения, мимо ее глаз, ускользая сквозь прижатые к стеклу пальцы, Саавик почти забыла, куда они летят. Здесь не было Хэллгарда – гнева и стыда. Не было ни будущего – ни прошлого, ни рождения – ни смерти. Только жизнь: корабль, летящий в неизвестность, и звезды.

Претор Тан относился к идеалистам; он не был слишком умен. Но ему хватало мозгов на то, чтобы не высовываться из дома с той страшной ночи. Понимая, что рано или поздно наступит день, когда он станет бесполезным для Дела, он тщательно обдумывал план побега.

Желая оказаться в безопасности, в достатке и… где-нибудь в другом месте, он не терял зря времени.

Вначале небольшие суммы от секретных проектов и коммерческих сделок на кораблях клингонов, разумно переведенные в серебро и золото; иногда крупный грабеж – доступный всем и абсолютно везде. Его талант накопительства и состояние росли многие годы. Но накопительство ради самой идеи, в окружении государств, намного более могучих, снискало ему лишь славу скряги и принесло разорение. В любом случае, он ненавидел это место, ненавидел этот чужой для него мир. Он жаждал вина, а не оружия, шелка, а не кораблей. Словно чаевые, жизнь с усмешкой подарила ему лишь опасных соседей и жалкое подобие наследства. Но претор Тан не переставал мечтать о лучших днях.

Этой ночью он ворвался в свой дом, охваченный нарастающей паникой, а в ушах все еще звенели слова Первого: «… сокровища из… корабли и солдаты… твои…» Дрожа и кутаясь в плащ, он отослал слуг спать и, взяв лампу и ключи, пошел вниз, в отсыревший подвал, где была потайная, запертая на ключ, заветная комната.

Все исчезло. Все его двенадцать сундуков, все его тщательно разработанные планы, все мечты о теплом солнце и беззаботной жизни ускользнули из рук. О, Боже!

Непонятным образом Первый его раскрыл. Эта пустая комната – его смертный приговор, вынесенный мрачным суровым умом, умом властного человека, который был даже не известен ему лично, вершителем судеб, чей Грандиозный План должен был повергнуть Империю в прах.