– Где у тебя стволы спрятаны? – спросил Радченко, придвинув кресло к Тихонову. – За городом?

– Точно. Завернуты в брезент и закопаны у лесополосы недалеко от трассы.

– Послезавтра я с истопником Гречко уезжаю на лиманы. Искать хижину художника. Тебя не беру. А то истопник, чего доброго, испугается до поноса. Оружие: обрез двустволки и пистолет – положишь в багажник моих «Жигулей». И вот еще список вещей, которые могут понадобиться. Тут страховочный трос, туристический топорик, фонарики и еще кое-что. Так, по мелочам. Плюс запас консервов на трое суток. Завтра побегаешь по магазинам, все это купишь. Сунешь в багажник вместе с оружием. Как только закруглишь все дела, уезжай из города. Ты мне больше не нужен.

– А если…

– Я же сказал: ты больше тут не нужен.

Официант поставил на стол чашечки с кофе, а когда Радченко спросил счет, ответил «сей момент» и как сквозь землю провалился. На улицу вышли только через час, в темноте позднего вечера стрекотали цикады, на небе высыпали крупные звезды, а яркая луна напоминала зенитный прожектор. Радченко тряхнул руку Тихонова, похлопал его по плечу. Повернулся на каблуках и зашагал в сторону вокзала, где-то там находился Самокатный тупик.

Дом, где проживала бывшая подружка художника Валька Узюмова, был обнесен низким штакетником, завалившемся на сторону. Вокруг одинокой лампочки на высоком фонарном столбе роилась мошкара, где-то совсем близко гремела цепью и тявкала собака. Показалось, за спиной чьи-то шаги, мелкие камушки потрескивают под башмаками. Он оглянулся, темный силуэт человеческой фигуры качнулся и пропал в зарослях чертополоха. Видно, пьяный. Что ж, сегодня ночь будет теплой, комаров уже нет, мужик неплохо отоспится в канаве.

Радченко открыл калитку и по едва заметной в темноте тропинке пошел на свет освещенной веранды. Собака затявкала ближе, еще ближе, где-то совсем рядом. Радченко остановился и, дождавшись, когда глаза привыкнут к темноте, разглядел крупную овчарку и собачью будку. Собака оскалилась, показав острые длинные клыки, рванулась вперед и заскулила. Цепь оказалась слишком короткой, чтобы псина перегрызла горло незваному гостю. Радченко уверенно дошагал до крыльца, поднялся по шатким ступенькам и постучал в застекленную раму веранды. Слышались звуки музыки, которая вдруг оборвалась.

Дверь распахнулась. Радченко увидел перед собой женщину в застиранном коротком халатике, губы ярко накрашены, всклокоченные волосы, а под правым глазом виднелся синяк.

– Тебе чего, мальчик? – спросила женщина, окинув незнакомца взглядом. Судя по виду, какой-то лох, который ищет неприятностей. – Мамку потерял?

– Мне нужна Валентина Узюмова. – Радченко уже догадался, что женщина, которую он ищет, стоит перед ним, и завел старую пластинку. – Я армейский друг Олега Петрушина. Приехал в гости без телеграммы. И узнал, что тут такие дела, такое несчастье…

Он вытащил из кармана смонтированную на компьютере фотографию, сунул под нос Узюмовой, но та не захотела смотреть.

– От меня чего надо?

– Думал, посидим, помянем человека. Вспомним все хорошее. Как водится.

– Уже без тебя помянули, умник. Как водится. Ты бы еще лет десять подождал и тогда приезжал.

Узюмова хотела захлопнуть дверь, но Радченко успел просунуть ногу в проем.

– Подожди минутку, – он заговорил быстрее, – может, у тебя какие вещи от Олега остались? Рисунки, записные книжки или еще что? Я бы взял. Ну, на память. У меня же ничего от него не сохранилось. Поищи. Я сегодня при деньгах, заплачу, сколько скажешь.

– Валялись в шкафу какие-то тряпки, – голос Узюмовой сделался мягче, – но я их выбросила. А вот картинки его, кажется, где-то лежат.

– Кого там черти принесли? – Мужской голос прокатился по дому как раскат близкого грома. – Чей хлебальник кирпича просит?

– Отстань, это по делу, – обернувшись, крикнула в ответ Узюмова.

– К тебе по делам не ходят, лярва. К тебе только за этим ходят… За этим самым.

На веранду вывалился здоровенный амбал, заросший щетиной. Из одежды только трусы в горошек и майка, разорванная до пупа. Он встал за спиной Узюмовой, подтянув трусы, уставился на Радченко какими-то белыми бесцветными глазами, словно прикидывал, с какой руки бить незнакомцу в морду.

– Отстань, говорю, это по делу, придурок. Урод недоделанный.

Узюмова толкнула любовника в грудь, вошла в дом, захлопнула дверь и повернула замок. Радченко топтался под окнами, слушая матерную ругать и какие-то странные звуки, будто с места на место двигали тяжелый чемодан или сундук. Он успел выкурить сигарету, когда дверь снова открылась, Узюмова сбежала по ступенькам вниз, держа в руках большую картонную папку с тесемками.

– Тут его мазня, – сказала она. – Сколько дашь?

– Сначала взглянуть надо.