– И хорошо.

– Мое пусть при мне останется.

Сама не заметила, как соскочил с полка и схватил на руки. Только рот раскрыла. Да и то опоздала. Положил на свое место, отобрал веник. Ну хорошо же, Сивый, дай только ночи дождаться! Место памятное, а станет еще памятнее!

Потом плыли на тот берег. Безрод ходит в воде, как рыба, скоро и бесшумно, саженями. Воздух забирает через три гребка на четвертый. На заре, облитые малиновым сиянием, вышли из воды и долго лежали на остывающем песчаном берегу. По обыкновению головой устроилась на Безроде и, стоило тому запустил пальцы в подросшие волосы, едва не замурлыкала. Только лежать жестковато, будто на доске прикорнула. Лапища здоровенная, если сомкнет пальцы, голова треснет, ровно гнилое яблоко. А ведь сам суховат.

– Плечи не оттягивают?

– Что?

Что-что… руки! Мысли озвучила, дура. Где же ему понять, о чем думала?

– Это я так, о своем.

Лапа тяжелая, а в волосах елозит невесомо. Потом брови пригладил, вправо-влево, одним пальцем.

– А кого добил тогда после побоища с лихими? Ускакал ведь.

– Доносчика. Должен был к дележу прибежать.

– Ну?

– Прибежал. Сорока, тутошний.

Не стала вызнавать дальше. Лежала и смотрела на багряное солнце, что уходило на покой, и едва маковка нырнула в дальнокрай, Сивый поднял:

– Вставай. Застудишься. Пора назад.

Ну да, конечно… еще бы Сивый не понял, отчего ночью едва сарай не подожгла. Сама взмокла, поднеси к губам лучину – вспыхнет. Только и шепнул, усмехнувшись:

– Ты лучше Ягоды.

– Честно?

– Честно.

Тут же рухнула на ложе, тяжело дыша. Прижалась задом к Безроду, утянула его руку себе на живот и, счастливая, уснула…

Незадолго до памятной поляны у Срединника напряглась. Безрод все понял, подмигнул. Выше нос, красота!

Дорога как дорога, впереди – город, обозы ходят круглый год, только в то лето их было не так много. Или город невиданно разросся, или… что?

Не ожидала. Вот уж не ожидала. У памятника вою в красной рубахе столпотворение. Всякий мимохожий и мимоезжий не преминет остановиться, приложиться рукой к теплому камню. Рубаха все так же пламенеет, ни от дождей, ни от снега ничего ей не делается. Поодаль, на поляне, где сами стояли не одну седмицу, гомонят люди, разбили шатры и пологи. Должно быть, живут здесь. У памятника на дощатых лежаках, покрытых лапником, лежат несколько человек, три стороны заняты, четвертая открыта для подхода. Сивый нахмурился, бросил на Верну острый взгляд, медленно потащил скатку. Развернул. Бросил на плечи.

– Чего ждут? – спросила пахаря, что приложился к памятнику и возвращался к телеге.

– Нездешние?

– Нет.

– Чудо наше. Кто поставил изваяние, не знаю, а только силу имеет необыкновенную. Хворые излечиваются, особенно раненые.

– Не может быть!

– Может! Не просто так люди толкутся, со всей округи съезжаются. Вон и болезные лежат, кто порван, кто порублен, кто порезан. Ну в добрый путь.

Сел на телегу, дернул вожжи – и был таков.

– Вот тебе и обыкновенный валун, – растерянно прошептала.

Сивый помолчал, огляделся, смерил Верну колким взглядом. Только и бросил:

– Безвинная кровь слилась. Накрошил я преизрядно.

– Да! Я дура! Дура! – Кровь ударила в голову, стыдно стало. Могла бы из шкуры выпрыгнуть, так и сделала. – Это из-за меня…

– Цыть! – Безрод скорее молнии прянул вперед, накрыл гневливые уста ладонью и прижал Верну к боку Губчика. – Молчи, люди оборачиваются.

Несколько раз хлопнула глазами, глубоко вздохнула и лизнула его ладонь. Все, отпускай.

– А как я жив остался? – опустил руку.

– Тычок и Гарька не говорили?

– Не спрашивал.

Помялась, несколько раз начинала и обрывалась, душили неизлитые слезы.

– Я… я… ударила. И если бы ты не упал… Потерял сознание.

Молча ушли с поляны, Верна глаз не поднимала. Пребывала мрачна и угрюма, думала о чем-то своем и ночью удивила. Тихонько встала, якобы по делам, и была такова. Улизнула. Безрод спал чутко, будто одна половина дремала, а другая бодрствовала. Встал, когда простой отход по нужде стал исчезновением. Раздул угли, подбросил дров – остановились в лесу, – оглядел чащобу. Куда убежала? И ведь не заблудилась – именно убежала. Если прячется, ума хватит запутать следы. Четыре стороны света в ее распоряжении, беги не хочу. Но отчего-то Сивый не колебался. Взял на полночь. Верна спряталась в кустах, в сотне шагов – вышел точно, будто кто-то навел. Лежала и тихо-тихо рыдала. От слез развезло, ноги подогнулись, не могла стоять. Поднял на руки и унес обратно к стану. Вырывалась, кляла себя, винилась в безвинной крови, требовала бросить в лесу на поживу зверью.

– Оставь меня, дурак!.. Брось! Полтора десятка к пропасти подвела да скинула!.. Из-за меня их нет, из-за меня! Змея подколодная, нельзя мне с людьми жить, нельзя-а-а…

– Вовремя тебя придавило, – буркнул Сивый. – Который уже раз?

– Пусти, пусти-и-и-и…

У костра успокоилась, обняла себя за колени и до рассвета глядела на пламя. Изредка косилась на Безрода и гладила золотое обручье на правом запястье. Сивый присмотрелся – простой круг, без камней, без резьбы. Не скруглен, угловат, как четырехугольный брус, только сведен в кольцо. Чего же гладит, едва не улыбается? Присел поближе, взглянул на Верну. Отошла, оклемалась. Глаза красные, губы искусаны.