Навестили Потыка, благо вышло недалеко. Старик лучисто улыбнулся, обнял как родную, шепнул на ухо:

– Это он?

– Ага.

– Суро-о-ов. Не забалуешь.

– Отбаловалась уже.

– Давеча только вспоминали.

– А сарай отстроили?

– Три здоровенных лба со мной, четвертый наездами! Ясное дело, подняли!

За трапезой Верна приметила острый взгляд старика, брошенный на Сивого. Тот глаз не поднял от плошки с густым варевом, но усмехнулся, дескать, взгляд вижу, смотри, если охота.

– А Тишай?

– Угомонился, при лошадях состоит. Воевода не нарадуется, говорит, никогда такого справного лошадника не видел.

– А жилы?

– Какие жилы?

– Ну… Беловодицкий сад… жилы на заступ намотаешь…

– Намотал, – кивнул Потык, прошел в угол, из-под лавки достал яблоко, бросил Верне. Откусила. Сидели бы голуби под крышей, снялись от хруста. Кисло-сладкое, рот залило соком, на подбородок стекло – не ожидала.

– Ешь, глотай, – усмехнулся старик.

Кивнула, ем. Рот набила, щеки разнесло. День клонился к закату. Туда-сюда ходили Потыковичи: Цыть, Полено, Перевалок – дома подняли неподалеку, забегали снохи, внуки дедов дом перевернули с ног на голову. Посреди ребячьей возни молодая жена грызла яблоко, слушала старика и мычала.

– Иной ухарь в расписном поясе думает о себе всякое, а проглядишь до самых печенок на «раз-два». Твой даже веревкой не подпоясан, а гляжу на него и теряюсь. Ровно в туман смотришь. Ни зги не видать.

– Не видать, – согласилась.

– Справишься?

Молча пожала плечами. Как знать. Вон, вчера накатило. Думала, пережила, погребла… ан нет. Выплакала все на год вперед, глаза до сих пор красные. В груди тянет, хоть ножом рассеки и пусти тяжесть наружу. А глядишь на Безрода, и стихает боль. Умеет Сивый…

Были в Срединнике, видела Кречета. Каменотес, едва увидев, молча сгреб в охапку, чуть не раздавил. Покачал головой, дескать, не думал, что такое получится из придумки с изваянием. Давно хотел обнять, только не знал, доведется ли еще. Позвал остальных, и бородачи в кожаных передниках не отпускали до самых сумерек. Пока рассказывали чудеса про изваяние, Верна поймала взгляд Сивого. Тот молча глазами показал, дескать, слушай, дура. Слушала, и душу распускало. Безвинно ушли полтора десятка, полегчало сотням. Нет, тяжесть окончательно не ушла, но стало можно жить.

Из Срединника ушли на полночь, на берег моря, в родные края Гарьки. Из огня да в полымя! Легче ли смотреть в глаза старикам оттого, что погубила только одну душу, а не пятнадцать? Гарькины родители, оба здоровенные, но ставшие враз беспомощными, когда жуткий сивый человек мрачно поведал о кончине дочери, пережили новость очень тяжело.

– Дуреха, ох дуреха! – Мать села где стояла. Пока шепчет, крик будет потом. – Сбежала из дому, свет поглядеть, себя показать… Показала?!

Младшая сестра, до боли похожая на Гарьку, присела к матери на лавку, отец молча закрыл лицо руками, брат подпер его плечом.

– Как? – только и спросил.

«Выйди», – показал Безрод. Верна, еле сдерживая дрожь, вышла, бессильно рухнула на завалинку.

Дома тут ставили пониже и пошире, чем на отчизне и в краях Безрода, а ты гляди: завалинка везде одинакова! Недолго просидела одна, кусая губы – выскочила Гарька-младшая, бухнулась рядом.

– Ты мне только скажи, она не мучилась? Ей не было больно?

– Больно было, но она не мучилась. – Верна отвернулась. Будто Гарька напротив сидит, здоровенная, веселая, живая. – Замуж собиралась.

– Замуж? За кого?

– Он хороший…

Из Гарькиных краев, Синеморья, ушли на полдень и через полторы седмицы пришли в Бубенец. Истинный князь немедленно затеял пиршество на весь терем – еле отговорила. Ограничился дружеской посиделкой, только вышло все равно по его. Заломовцы входили по одному, и скоро малая трапезная стала действительно мала.

Гоготали так же, как в тереме Отвады, на встрече Безрода. Говорили, пили, смеялись. Папаша Палица все так же налегал на мясо, переживал за Верну, дескать, отощала, дура. Дура охотно ела и не знала, на какой вопрос отвечать, крутилась, как уж на противне. Весть о замужестве Верны облетела всю старую дружину, и возвращенцы, ровно малые дети, сбегались в трапезную поглядеть на ухаря, что окрутил «нашу оторву». Безрод все понимал, только в глаза никому не смотрел.

– А где дружина? Где семеро? – Вопрос Черного Когтя прозвучал хлестко и оглушительно, ровно бичом щелкнули.

– Нет больше дружины.

– Как нет? И кто же?

Кивнула на Безрода. Этот.

– Один? Всех?!

Сивый, не отрываясь от чары, показал два пальца.

– А Балестра с Белопером? Молча кивнул: тоже я.

Трапезная замерла надолго. Возвращенцы недоверчиво косились то на Верну, то на Безрода – действительно он? Кивнула. Упреждая вопросы, беспояс в красной рубахе отнял от губ чару, хмыкнул: