Говорят, что мошенники чувствуют друг друга издалека, и никакие километры не помешают им разглядеть в толпе мельтешащих персонажей себе подобного проходимца. Наверное, так и было в случае с этим долбаным Бенни. С самого начала Чикатило ожидал от него какой-нибудь подленькой акции, кидалова, удара сзади. Он хотел найти других партнёров — тех, которых бы не распознавала его выставленная в режим металлоискателя extra sensitive ass.

Только это оказалось не так-то просто. Торговцев билетами было почему-то немного, а те, кто то был, напрочь отказывались иметь дело с русскими. Кроме Бенни сотоварищей. Мы долго перекидывались с ними факсами, как афроамериканцы баскетбольным мячом, и в конце концов перечислили им деньги с Чикатилиного счёта в заштатном и второсортном «Слава-банке». А вот теперь Чик не находил себе места. Глючил кидаловом, подозревал подставу.

Я смотрел на вещи проще. Моя задница не подавала никаких тревожных сигналов, и я не одобрял Чикатилиных нападок на Бенни Дераада. Я считал, что скользкость скользкостью, но не может же европеец так вот запросто взять и кинуть клиентов.

— Подумаешь, — возразил я, слизывая пенный капюшон с бутылочного горлышка. — Время ещё есть. Это же Европа. Они там никого не наё…ывают.

— Билеты должны были быть в Будапеште в понедельник. А их нет, — не соглашался Чикатило. — Мне не нравится эта амстердамская контора — я почему-то уверен, что она сплошь состоит из негритянских мошенников.

— Почему именно негритянских?

— Потому что белые ублюдки там не мошенничают. White zombies ходят там в таком же виде, как мы сейчас, смотрят в рот начальству и боятся нарушить инструкции. А эти негры сидят там круглыми сутками и в ус не дуют. Точнее, дуют, конечно, но не в ус. Укуриваются сканком или белой вдовой. А на таких, как мы, делают бабки.

— Ну, и чем же тебе тогда это не нравится? Чикатило приземлился на низкорослый парапет

и окинул сосредоточенным взглядом местную панораму, одновременно нашаривая в кармане пакетик с марихуаной. Всё-таки ассоциативные действия — великая вещь.

— Действительно, почему тогда мне это не нравится? Наверное, потому, что мы отчислили им свои деньги.

— Если они нас кинут, мы приедем в Амстердам (а мы в любом случае приедем в Амстердам!) своим ходом, найдём их и заставим отдавать с процентами. Проценты можно будет взыскать в конопляном эквиваленте.

Чикатило задумался — то ли о конопляном эквиваленте, то ли о чём-нибудь ещё.

— Блин, жалко, что я не нашёл этих австрияков хотя бы парой дней раньше. Так всегда бывает. Как только сделаешь какую-нибудь х…ню — тут же выясняется, что были и другие варианты. Но пока ты её не сделаешь, ничего такого не происходит. Никакие другие варианты на твоих горизонтах не маячат.

— Это фишка такая, — заявил я с видом умудрённого папика, разбирающегося в ситуации.

— Да уж, — согласился Чик. — Хорошо хоть, что я открыл этот идиотский счёт. А то вообще всё накрылось бы медным тазом.

Если бы не этот Чикатилин счёт, компании «Лауда-Тур» уже не существовало бы в природе. Она бы загнулась даже раньше того мизерного срока, который был предначертан ей высшими силами. Она опередила бы все фатальные графики, ввергнув в краску небесных вседержателей — да она бы лопнула с таким треском, что позавидовали бы все ковбойские шарики, тресты и цеппелины мира. И все мы (включая Стриженова, который исключительно и единолично был бы во всём этом виноват) сидели бы за крошащимися баррикадами и сдерживали разъярённый натиск кинутых клиентов. А именно — пассажиров тех самых пяти автобусов плюс одного средних размеров чартера для особо важных.

Потому что дядюшки Римусы всё никак не могли открыть в банке счёт «Лауды-Тур». Мой шкаф распухал от клиентских денег, я наседал на Стриженова каждый божий день — время шло, гостиничную бронь и билеты на гонки надо было выкупать. Однако бесноватый толстяк меня просто игнорировал, он говорил «не обсуждается» и начинал травить байки про машины, евреев и пидорасов. (Евреи и пидорасы были объектами его до смешного дикой ненависти, он мог впасть в гневную истерику, увидев в газете фото Шендеровича или Бориса Моисеева — мы с Чикатилой любили слушать его антисемитско-гомофобные происки, в эти моменты он походил на гротескного буржуя работы Маяковского.)

Так дошло-добежало до последнего дня, времени Ч. Дядьки каждый день давали обещания Стриженову, он переадресовывал их нам, а мы отсылали их по факсу нашей венгерской факсуальной визави — слава богу, её звали не угорским Шандором Татаи, а интернационально-запоминающейся Анной Бергер. Когда настало время Ч, Анна Бергер послала нам гневный факс, содержание которого переводилось с английского одной фразой: вы ох…ели, мы аннулируем бронь сегодня же к вечеру.

Допустить это означало сорвать вообще всё, весь тур. Забронировать четыреста гостиничных мест за неделю до гонок не смог бы даже старик Хоттабыч. Да что там — это не смог бы сделать даже какой-нибудь Кульков со всеми своими связями в правительственных топах. Потому что в мире существуют нереальные веши — людям типа Стриженова всегда бывает сложно это понять, из-за чего они редко чего-нибудь добиваются.

— А вот теперь, батенька, настал момент истины, — сказал Чикатило с видом решительного группенфюрера, вытаскивая эпистолярную отрыжку из факсового аппарата. — Теперь наш черёд действовать. Стриженов и меценаты доказали свою несостоятельность, и — алле! — под звуки фанфар на арену выплывает Клуб Красивых Мужчин.

С этими словами Чикатило снял телефонную трубку, включил спикерфон и набрал сотовый номер Стриженова.

— Илья Юльевич, ситуация критическая. Венгры не желают знаться и напрочь идут в отказ, если мы не перечисляем средства в течение нескольких часов.