Мы всё делали правильно — дни «Лауда-Тур» теперь уже явно были сочтены. Стриженова и его проект не спасло бы ничто на свете, кроме, разве что, гипотетического долларового дождя типа того, который три года назад пытался изобразить Чикатило, выбрасывая из окна поезда детектив про девушку-мусора.

Всё начиналось здорово, просто настораживающе здорово. Утром описываемого дня мы отправили пять автобусов в Венгрию. Улыбающиеся таблища клиентов смотрели на нас из их окон, напоминая о «Прощании славянки» и прочей торжественно-провожающей байде. В четверг вечером из аэропорта «Домодедово» в том же направлении должен был вылетать средних размеров чартер для особо важных персон.

Стриженов ликовал, плясал и радостно юлил, как гротескный раскормленный волчок. Только вот его врождённая счастливая способность жить строго сегодняшним днём мешала ему разглядеть очевидный последующий крах всего этого предприятия. Ибо будущего у всего этого не было.

После того как вербовка в венгерский тур была закончена (а закончилась она за полторы недели до выезда первого автобуса), люди вдруг резко перестали нам звонить — как будто все разом забыли, как пользоваться коммуникативным устройством телефоном или конкуренты замутили против нас вселенский заговор. Конкурентов, кстати, не было — никого, кроме Стриженова, не посетила мысль организовать специализированное агентство, не изучив спрос и основываясь на интуитивно-раздолбайских расчётах.

От этого не спасала никакая пора отпусков, никакая близость к финалу — как ни крути, на следующий этап у нас пока что было всего четыре нелегальных заказа и двенадцать легальных. Объяснялось это просто: все российские поклонники «Формулы-1» собрались в тех самых пяти автобусах, которые тогда держали путь на Хунгароринг. Мы знали объяснение этому, оно было до блевотины банальным: тур в Венгрию был самым дешёвым.

Все, кто хотел съездить в девяносто восьмом году на «Формулу-1», остановили свой выбор на этапе, проходившем 16 августа в Будапеште. На все остальные туры желающих попросту не набралось.

Люди предпочитали не тратиться на буржуазные развлечения. Они только-только начинали привыкать к наличию хотя бы небольших денег — они забивали ими матрацы и наволочки, вкладывали в банки и рискованные аферы, вытворяли с ними всё что угодно, лишь бы не спускать в омут развлекаловки. А может, люди просто чувствовали своими жопами августовский финансовый кризис, до которого оставалось чуть меньше недели.

Оставались только VIР-дяденьки (и — реже — тётеньки), которым было плевать, куда и когда лететь, лишь бы было подороже и покомфортнее. Даже если бы у нас набиралось таких по двадцать рыл на каждый из оставшихся пяти этапов, мы были бы банкротами как раз к японскому Гран-при: двигатель прогресса вкупе с арендуемой площадью пожирал все наши хилые мощности.

Так что нам с Чикатилой не мешало ничто, даже совесть: до закрытия компании «Лауда-Тур» мы должны были не зарегистрировать как можно больше ви-айпишников и потом сорваться с награбленным.

…Наш обеденный перерыв состоял из шестидесяти минут свободного времени, двух растянутых бутылок пива (плюс — иногда — косяка) и баблгама на закуску. Раньше мы использовали для этой цели премиленький дворик в недрах территории между Садовым и отпочковывающимся Кутузовским — там было много лавочек, свободных от пенсионеров и птичьего дерьма. Но где-то в середине июля Чикатило вдруг вспомнил среднюю школу и шутки ради поджёг тополиный пух, снегом заваливший этот самый дворик.

Стоя в стороне, мы имели биг фан, наблюдая за пожарными «уазиками» и споря на деньги, успеет ли рвануть какая-нибудь из припаркованных в горящем пуху иномарок. Однако минус ситуации заключался в том, что на следующий день кто-то зачем-то с корнем выкорчевал из дворика все лавочки, а заодно и детскую площадку с каруселями, качелями-лодочками и деревянными горками. Таинственный идиот решил, что при повторном пожаре это снизит риск глобального возгорания местности. Таким образом мы лишились стационарной точки и обрели ложные угрызения совести по поводу того, что из-за нас так обломались ни в чём не повинные детишки. Хотя в этом не было ни грамма нашей вины — это же не мы выдирали из земли их карусели. Идиотов хватает везде, и они плохи тем, что их побочные действия предусмотреть невозможно.

Теперь мы предпочитали курсировать с пивом до Смоленской набережной и обратно. Тем более что застывшие кости, постепенно принимающие форму офисных стульев, требовали движа хотя бы в обеденный перерыв.

— Что там с бородачами? — спросил я Чикатилу. — Ты уже заказал им билеты?

— На гонки или авиа?

— На гонки.

— Вчера я перечислил тысячу двести этим голландцам, — сказал Чик, открывая пиво при помощи прозрачной зажигалки. Пиво было комнатной температуры — мы уже давно потеряли надежду отыскать в этой местности холодные напитки. Фриджи стояли в каждом ларьке, но пиво просто не успевало охлаждаться — в такую жару его перехватывал на ходу каждый, кого нелёгкая выносила на душные улицы.

— А что с легалайзами?

— Подождём. Я сегодня утром нашёл ещё одних торговцев билетами, австрийцев, может, придётся мутить с ними. Тем более что у них, по слухам, есть представители в Москве. Я не доверяю этому Бенни Дерааду. Меня волнует то, что эти хреновы Ван Гоги до сих пор не выслали билеты в гостиницу в Будапеште. Сегодня среда, а в пятницу утром там будут наши автобусы.

Бенни Дераадом звали скользкого человека, который вызвался снабжать нас билетами на гонки. Его скользкость ощущалась даже на факсовых бумажках, посредством которых мы обычно общались. Бенни был голландцем, его контора находилась где-то в предместьях Амстердама, названия которых не выговаривались.