Во время нашей встречи Чикатило медитировал на заплёванном крылечке, посасывая «Ярпиво». Когда я вышел, мы отошли от крыльца метров на триста и расположились на лавочке.

— А ну-ка дай сюда, я посмотрю, — попросил Чик.

Я протянул ему увесистую папку:

— Бери. Только что ты там можешь высмотреть?

— Мало ли что. А вдруг я найду там какую-нибудь зацепку, из которой можно будет раздуть феерическое шоу?

Таким уж был Чикатило. Вся его жизнь состояла из непрерывного поиска зацепок, как виртуальные похождения героя компьютерного квеста. Я пару раз спрашивал его, не был ли он в пионерском детстве членом клуба «Юный следопыт». Что он мне на это отвечал, я сейчас не вспомню.

Поэтому когда он подпрыгнул на лавочке и заулыбался глумливой улыбкой, я не удивился. Кто ищет, тот всегда найдёт — даже если он ищет всего лишь повод посмеяться или развести кого-нибудь на деньги.

Чик отложил в сторону один из паспортов и начал лихорадочно перебирать оставшуюся стопку. Когда в ней почти ничего не осталось, он издал гортанный крик и замахал передо мной ещё одним потрёпанным паспорточком. Я успел заметить мелькнувшую фотку очень старого деда, заросшего бородой, как «ZZ Тор».

— Вот, полюбуйся на этих двоих. Судя по всему, муж и жена, — сказал Чикатило с видом победителя.

Я открыл паспорт деда-зизитопа и уставился на первую страничку. Фамилия деда была Вольский. То же касалось, соответственно, и бабки, которой принадлежал второй паспорт.

— Ты уже придумал, как это использовать? — спросил я Чикатилу.

— Я талантлив, но пока не виртуозен, — скромно ответил он. — Я не могу придумывать всё сразу, молниеносно. Но что-нибудь мы высосем из этого обязательно. В моей голове сейчас тучами роятся мысли, как пчёлы в растревоженном улье. И в данный момент что-то уже выкристаллизовывается, какая-то цепочка. Но мне нужно время, чтобы разложить всё по полочкам.

До встречи в условленном месте с Отцом мы битый час шатались по набережной, которую пронизывал какой-то потусторонний ветер. Мы купили по бутылке красного вина, и Чикатило скакал по парапету, высоко задирая ноги, и горожане смотрели на него с недоумением. Потому что в Ярославле тогда не было моды на бритпоповские стрижки и джинсы stone-washed, а козлиные бороды считались прерогативой дьячков.

Ещё мы пили с какими-то ярославскими неформалами-тинейджерами. Они были неплохими парнями, хотя в народе таких и называют лохопанками. Главное, что у них не было с собой акустической гитары — без гитары такие люди иногда пригодны для нормального общения.

А ближе к вечеру, уже в обществе Отца, мы украли в секонд-хэнде двубортный пиджак «Beatles4eva». В жизни хоть раз надо что-нибудь украсть в секонд-хэнде. Без этого что-то теряется, какая-то странная противоречивая фишка, которую я не могу объяснить при помощи буквочек.

Когда мы ехали обратно, было уже темно. Отец поставил себе новую резину, и «копейка» больше не скользила. Она и раньше не скользила, но людям надо давать возможность реализовать свои самые глупые навязки — потому что нереализованные навязки превращаются в комплексы. Комплексы дали миру Кафку, но Отец не был Кафкой.

На улице стоял чуть ли не минус, но мы полностью опустили стекла и высунули в ветер свои умиротворённые головы, мы ехали с высунутыми головами чуть ли не до самой Москвы.

Я в упор смотрел на огромную тыкву Франкенштейна и прикидывал, какой же у неё всё-таки размер. Навскидку получатся где-то шестьдесят пятый, не меньше.

Наверное, Франкенштейн был очень умным. Он взахлёб рассказывал про Младшую и Старшую Эдды, про Локи и молот Тора, про волка Фенрира, мирового змея Ёрмунгада и Снорри Стурлуссона.

— И лиса Смирре! — вдруг выкрикнул обкуренный Чикатило. Франкенштейн посмотрел на него уничижающе, как на идиота или бездуховность. Остальные жидко засмеялись.

— Что это ещё за лис Смирре? — спросил я полушёпотом.

— А хер знает, персонаж какой-то. Засел в моём мозгу сиднем, а откуда — не вспомню.

— Это из «Путешествия Нильса с дикими гусями». Знать бы надо такие вещи, — прошипело презрительное лицо, повернувшееся к нам с передней парты. Оно принадлежало Саше Белой.

— Что, популярно нынче среди московской богемы? — спросил я. В ответ я получил ещё более презрительный взгляд. До того, чтобы опустить меня на словах, Саша не снизошла.

Я поёрзал на стуле. Даже для стандартно-институтской мебели он был каким-то чересчур уж твёрдым — задница затекала, как после долгого сидения на жёрдочке с пивом в летнюю ночь.

— Кстати, давно хотел тебя спросить, Чикатило. Это ты подписал под портретом Нельсона Манделы на кафедре африканских языков «Uncle Ben's»?

Чик оторвался от рисования очередного уродца и посмотрел на меня удивлённо, как будто я был лисом Смирре, внезапно материализовавшимся в его одурманенной наркотиками реальности.