— Откуда ты знаешь? Я тебе об этом не говорил.

— Я узнал твой маркер. И твой стиль. Кроме тебя, никто во всём этом гадюшнике не пошёл бы на такое. Это всё-таки кафедра, а не дверь в мужском туалете. Кстати, о двери в мужском туалете: стих про нигеров, который там недавно появился, тоже твой.

— Ага, — самодовольно осклабился Чик. — Когда-нибудь я оставлю свои автографы на всех стенах этой конторы. Мои граффити ещё долго будут пестреть в её лабиринтах, заставляя последующие поколения школяров задуматься о…

— Летом здесь будут делать глобальный ремонт, так что можешь даже не надеяться. Кстати, ты был вчера в офисе, когда Кульков подъе…ал меня насчёт пиджака?

— Да брось ты, он это просто так сказал. Такие люди всегда так говорят, это у них фишка такая. Они сначала завоёвывают твоё расположение, а уже потом прикидывают, надо оно им или нет.

Накануне вечером Человек-Метеор подошёл ко мне и начал громко шептать на ухо, так, чтобы все слышали, но осознавали секретность и конфиденциальность:

— Отпечатай мне, пожалуйста, одно письмецо. И отправь его Иосифу Давыдовичу Кобзону, вот его адрес.

В первой половине письма Кульков пытался объяснить адресату, кто он (Кульков) такой и откуда, собственно, дует весь этот поганый ветер. Он очень подробно описывал визит Кобзона в город Днепропетровск в начале восьмидесятых. «Я был директором Днепропетровского дома культуры, в котором Вы выступали, — писал он. — Смею надеяться, что в Вашей памяти наша встреча отложилась, пусть даже не так отчётливо и ярко, как в моей».

После долгих предисловий, подлизываний и подсасываний Кульков переходил к делу. Оно было, как и все его дела, склизкое и незаконное. Иного я от него и не ожидал. Разумеется, Кобзон интересовал его не как артист, а как денежный мешок. Я думаю, что его вообще все люди интересовали только с этой точки зрения. Попросту говоря, Кульков предлагал Иосифу Давыдовичу вложить какие-то астрономические доллары в очередную свою аферу, связанную чуть ли не с золотоискательством на Аляске. Я думаю, что такие письма он разослал всем денежным мешкам Москвы, и в других офисах, по которым он летал в течение дня, низовые клерки вроде меня рассылали другие письма. В конце письма, после всех «искренне Ваших» он приписал большими буквами: «P.S. ПОМНИТЕ: «ДНЕПРОПЕТРО-О-О-ОВСК, МОЙ ДОМ РОДНО-О-О-ОЙ»?…

— Это напечатай большими буквами, — пояснял он, — так же, как здесь…

Конечно, блядь, это нужно было печатать большими буквами. И обязательно поставить в конце вопросительное многоточие — для задушевности. Потому что вся эта приписка должна была подчеркнуть интимность, неофициальность письма — всё это меня просто бесило. Я прямо живьём представлял себе пьяного Кобзона, которого номенклатурщики повезли на фуршет после концерта. С красной икрой, осетриной и экспортной водкой. И он там пил и пел на бис, а сбоку примостился директор Кульков, который выглядывал у него из подмышки и подпевал своим хилым голосом эту самую песенку про Днепропетро-о-о-о-овск, мой дом родной.

Видимо, мои мысли отразились на лице, а может, у людей типа Кулькова в мозгу находятся встроенные миелофоны — не знаю. Факт в том, что он вдруг неожиданно едко произнёс:

— У тебя очень классный пиджак… Недавно купил? Где, чей, сколько стоит?

Я не ожидал такого выпада. Поэтому честно ответил, что пиджак мой «made in the Netherlands» — только эту надпись и можно было различить на потёртой застиранной бирке. Вопросы «где» и «сколько» я проигнорировал…

— …Да брось ты париться, — полушёпотом уверял меня Чикатило, заглушая байки Франкенштейна про ванов и асов. В пылу Франкенштейн усердно тряс плешью, и прядь, которую все лысые люди зачем-то используют в качестве парика, скатилась с лысины и повисла над виском, как косичка панка. Она была очень длинной, эта косичка — у него же была просто огромнейшая голова, и, чтобы опоясать её от уха до уха, волос требовалось много.

В общем-то я особо и не парился. Просто он застал меня врасплох, вот и всё. Было бы глупо надеяться, что Кульков будет нас любить, как собственных детей. Особенно после той истории со стариками Вольскими. Да это, в принципе, нас бы даже обломало: есть люди, чьё негативное отношение к объекту характеризует объект положительно.

…Тогда, на следующий день после нашего возвращения из Ярославля, Чикатило поджидал меня у входа в офис, покуривая от возбуждения. Как только я выписался из лифта, он затолкал меня обратно и начал шептать:

— Так, слушай. Пока тебя никто не увидел, спускайся вниз и позвони мне из телефона-автомата. Говори что угодно, неси всякую х…ню. А можешь вообще молчать. Жетоны есть?

Я сказал, что есть, а Чикатило спросил, как звали давешнего Бородатого Мужика (он упорно продолжал называть его именно так), и убежал в офис.

Внизу я нашёл автомат и набрал Чикатилин номер.

— Алло. «Каскад+», с кем имею честь? — спросил он. — А, Иван Александрович! Из Ярославля, если я не ошибаюсь? Здравствуйте, здравствуйте, Иван Александрович!