— Но мы ведь клерки, Чикатило. Я ничего не могу поделать с тем, что ощущаю себя клерком. Как Мишенька.

— О, придумал! Слово «голубой», семь букв.

— Это прилагательное.

— Это нарицательное.

— Ну, ладно. Дай-ка мне сюда.

— А что, у тебя есть ещё какие-нибудь варианты?

— Сейчас подумаю, видно будет.

— Я не про «балду». Ты хочешь плюнуть миру в рожу, устроить революцию в сознании масс? Уже проходили. Это ведёт к деградации и преждевременному выпадению зубов, больше ни к чему.

— Да нет, я ничего этого не хочу. — Я пожал плечами и вписал в квадрат длинное слово «полугобот». — Но и работать я тоже не хочу. Это также ведёт к деградации.

— Ты опять какую-то х…ню написал, — произнёс Чикатило без сожаления, даже как-то по-отечески.

— Это тоже из мультика «Война гоботов», — соврал я. — Там были такие, на колесиках…

— Ты ох…ел. Ну да ладно, — согласился Чикатило. — А насчёт работы — я готов выслушать, предложи мне что-нибудь, что не ведёт к деградации. Вся человеческая жизнь после полового созревания — сплошная деградация. Старение, которое люди называют взрослением, чтобы не опускать самих себя. Всё, точка. Больше ничего нет.

— А Франкенштейн — он что, по-твоему, тоже деградант?

— Он одержимей. Ему на хер ничего не надо, кроме этих его лисов Смирре и Снорри Стурлуссонов. Только придумал-то всё это не он. Стурлуссон вошёл в историю, а он не войдёт. Он ограничен, строго по периметру, хотя и интеллигенция. — Чикатило немного подумал над «балдой», понял бесполезность дальнейшей игры и продолжил: — Нет, ну можно, конечно, нырнуть в книги и науку. Пожалуйста, давай, ласточкой и вниз головой. Будешь получать пятьдесят баксов в месяц и закрывать плешь жирным локоном страсти. Потому что ты будешь думать, что с этим локоном тебе будут давать женщины, но они всё равно не будут тебе давать. И в конце концов ты запрёшься в туалете и начнёшь дрочить на Старшую Эдду, просто потому, что она женского рода.

Я понял, что попал вточку Чикатило действительно парился также, как и я, у него были те же навязки. Даже, наверное, большие — он ведь был старше, старше на целых четыре года. Я не сомневался в этом, потому что тогда-да, именно тогда, на обкуренной лекции с большеголовым Франкенштейном, за глупой игрой в «балду», — именно тогда впервые за два года нашего знакомства Чикатило говорил серьёзно.

— У меня есть идея, — сказал он, внезапно просияв. — Давай напишем книгу, которая станет бестселлером, и заработаем миллион долларов.

— Чтобы писать книжки, в первую очередь надо знать русский язык. А ты пользуешься шариковой ручкой только для того, чтобы рисовать Оленьку и всех этих твоих уродов Конопляное. Или чтобы вписывать буквы в квадратик, как сейчас… Что, блядь, что это ты там написал? «Полуголубь»???

— Да, — сказал Чик с какой-то скромной гордостью. — Это 1/2 голубя.

— Вот, и после этого ты хочешь написать книгу.

— Бестселлеры так и пишутся. Абсурд в моде вот уже лет сто, начиная с эпохи Хармса. Если я напишу книгу про Полуголубя и про Конопляна, она станет бестселлером. Но мне нужна муза…

Звонок заглушил последние слова Франкенштейна. Это избавило нас от необходимости продолжать заведомо обреченный разговор.

— Наша группа собирается сегодня устроить небольшую пирушку, — уже в коридоре объявил Чикатило. — Присутствовать будут все — от Оленьки до Лёни Свиридова. Обшее собрание постановило, что твоё лицо будет очень даже к столу. Ты согласен?

Конечно, я был согласен. Для того чтобы не согласиться пойти на студенческую пирушку, нужно быть либо богемным выродком вроде Саши Белой, либо страдать полным отсутствием личности, как тот парень с «дипломатом». Кроме того, у нас были деньги — у нас было много денег, мы оформили за ту неделю штук двадцать виз. Вообще бизнес цвёл пышным соцветием, несмотря на позднюю осень. Я уже досконально изучил все московские пердяевки, и даже все эти Константиновичи из МИДа при виде меня поднимали правые брови и вскользь кивали жирными головами.

Мы пошли в магазин, чтобы купить чего-нибудь благородного и красного. Нам в глаза нехотя сыпал промозглый дождик, такой мелкий, как будто его разбрызгивали из пульверизатора. Мы почему-то любили тогда такую погоду. Сзади короткими шагами семенил уже пьяный Лёня Свиридов.

Потом мы расположились в какой-то аудитории на третьем этаже и закрыли её ножкой от стула, чтобы не появлялись лишние. Чикатило предложил поиграть в игру: на полном серьёзе говорить проштрафившемуся игроку самые гадкие и обидные вещи, каких он объективно заслуживал.

— Давай, — упрашивал он, — сделай это со мной. Скажи мне то, что может обидеть меня больше всего. Обещаю, что обижаться не буду.

— Ты даун-переросток, Чикатило, — сказал я, подумав. — У тебя налицо синдром ЗПР. Извилин в твоей голове столько же, сколько лычек на погонах. А ещё ты — латентный пидор. Ты спишь и видишь, чтобы Лёня Свиридов откатал тебя в задницу.

— А ты… — задумался Чикатило. — Ты — закомплексованный мутант, который слушает идиотскую музыку и страдает от отсутствия вкуса. Во всём — в пристрастиях, в одежде, в женщинах… Кстати, о женщинах: ты — геронтофил.