— Почему ты не сказал мне, что у тебя есть ганджа?

— Это хохляцкий хлебопашец, колхозник из Харьковской губернии. Лапоть, босяк, который придумывает всю эту чешежопицу только потому, что не знает русского языка. Но Бурлюка звали не Панас, а Давид. Который побеждает Голиафа и статуя которого стоит в Пушкинском музее, поражая первоклассников размерами половых органов. Поэтому человека с таким именем нельзя было рассматривать иначе, как гения русского футуризма. И даже те, кто не понимал всех этих выкрутасов, снимали свои широкополые шляпы, чесали округлые репы и думали: наверное, это всё-таки гениально, просто я до этого пока не дорос. Так же и с Тиной Олитакич — она, помимо всего прочего, ещё и виртуальна, а это тоже добавляет образу таинственной гениальности. Только из-за этого в нашу казну до сих пор капают копейки.

Это звучало как полный бред, но возражать я не стал, потому что виртуальная Тина уже третий месяц работала на нас, не покладая искалеченных белых ручек. Хотя нельзя сказать, чтобы она приносила нам очень уж большой доход — нет, это составляло что-то около трети нашей зарплаты, порядка двухсот баксов на брата. Это угнетало. Чёрт возьми, этот хренов «Спрейтон» потихоньку нас перекупал: он платил нам столько, что смысл наших авантюр начинал постепенно сходить на нет. Мы уже были взрослыми папиками и понимали, что настоящий драйв бывает тогда, когда ты учиняешь шоу за деньги. Когда ты реально зарабатываешь ими себе на жизнь — пусть не всё, но хотя бы значительную часть. А из спортивного интереса и любви к искусству бывает только хобби — полная шняга, бодяга, шлак. Которым тешат себя те, кого починили и винтиком прикрутили на положенное место.

Правильной офисной походкой к нам подошёл начинающий бренд-менеджер Митя. В середине девяностых годов всех Дим почему-то дружно стали называть Митями. Дань моде, которая постоянно меняется.

Митя попросил нас поставить ему новый «Кояn». Если рассматривать эту работу объективно, то это был один из её плюсов — то, что мы всегда имели возможность так вот запросто во время рабочего дня засунуть в компьютер компакт с новым «Кояn'ом». Не то чтобы нам позволяли оттягиваться на полную, как дома — по неофициальной договорённости с клерками мы включали нашу музыку не очень громко, — но все же это было куда приятнее, чем целый день слушать звуки их трудовой деятельности: стук клавиш, телефонные разговоры и скрип кресел, купленных в одной из тех контор, которые рекламируют в бесплатных газетах современную и комфортабельную мебель для офиса.

Митя нас удивлял. Он слушал ту же музыку, что и мы, но ходил на работу в галстуке, хотя этого в «Спрейтоне» не требовалось. В свободное от работы время он был полурэппером и играл в стритбол. Он даже знал кого-то из андеграунда — каких-то психов, по совместительству Чикатилиных знакомых. Митя только-только вышел из официального тинейджерского возраста — ему было двадцать лет, он писал диплом я собирался в этом году заканчивать институт, в который его иногда отпускали на лекции и зачёты. А в целом этот Митя олицетворял собой все то, что сегодня пропагандируется как образ продвинутого европеизированного клерка: нигде не зацикленный, не парящийся и ни в чём себе не отказывающий молодой человек с правом на хобби в нерабочее время.

— Ты при нём будь осторожен с психологом Дэвисом, — советовал я Чикатиле. Но Чик был уверен, что Митя из тех, кого не интересуют имена членов групп, музицирующих в их плеерах.

Мы включили Мите «Кояn» и пошли курить. Ввиду обеденного перерыва почти все очистили помещение — нам всегда нравились такие моменты, тогда мы могли подолгу смотреть заставки и говорить о наших делах на нормальной громкости.

В курилке Лиза просматривала только что вылезший из принтера каталог одной из многочисленных здешних торговых марок. Наверное, из-за этого каталога она прошляпила обед.

Текст писал я, а верстал всё это дело, естественно, Чикатило. Вообще-то у нас неплохо получалось справляться со служебными обязанностями. У меня было всё в порядке с грамотностью и стилем (хотя с этим самым рекламным стилем всё должно быть в порядке у каждого, кто хоть раз читал такой вот каталог), а у Чикатилы оказались неплохие дизайнерские способности. Рисовать он, конечно же, так и не научился, зато неплохо компоновал в электронном виде уже готовые рисунки, геометрию и фоновые заливки — а большего от него и не требовалось.

— Ну что, копирайтэр? И веб-дизайнэр? — обратилась к нам довольная Лиза. — Могу вас поздравить — с этим мы закончили. — Она постучала каталогом по подоконнику. На каталоге ещё не обсохла краска, и на грязно-белом фоне остались два или три штриха цвета гнилого апельсина. Это был убогий и неприятный цвет, но из всех предложенных Чикатилой руководство выбрало почему-то именно его.

— Это просто здорово, — согласился Чик. — Может, сбегать за чем-нибудь отметить?

Лиза задумалась. Она всегда задумывалась, когда ей предлагали выпить на рабочем месте, и обычно эти раздумья склонялись в пользу предлагаемого. Уже одно это характеризовало её положительно в этом зоопарке.

— В общем, можно, — сказала наконец Лиза и заговорщицки посмотрела на меня, хотя вовсе не от меня исходила эта инициатива. — Вот моя доля. Берите…

— Нет, нет, нет! Ты как всегда, — запротестовал Чикатило, протягивая ей обратно две из трёх бумажек с кучей ноликов. — Мы не такие, мы пьём «Арбатское» красное». Мы не будем покупать точно такое же по вкусу вино за четыреста тысяч. Ты же знаешь.

— Ээх, вы. Эстеты, блин. — Лиза посмотрела на нас с видом попранной добродетели. Но мы знали, что она давно уже смирилась с нашими вкусами — иначе ей бы пришлось либо вообще не пить посреди рабочего дня, либо делать это в одно лицо, как пьянчужке с трамвайной остановки.