С работы его все-таки уволили. Владлен Александрович, как и следовало ожидать, оказался непреклонен, но играл в щедрость.

– Пиши «по собственному», – по-барски разрешил он.

Володя сидел перед начальником, который пропадал где-то не одну неделю и, по слухам, был счастлив и пахуч, как парфюмерная фабрика. По слухам. Сейчас лик Саныча был мрачен, а несло от него тяжелым потом. И на рабочем месте он торчал с самого утра.

– Баба бросила, – шепнул напарник.

Но вдаваться в подробности не хотелось.

– Владлен Александрович, за что? – Володя поймал себя на просительных интонациях.

Подобный тон его раздражал, но сладить с собой он не мог. Слишком обидно было за просто так терять работу, которая нравилась.

– За прогул, – отрезал Саныч.

– У меня были серьезные причины... – начал Володя.

– Знаю, – перебил начальник. – Поэтому пиши по собственному желанию. Не хочешь – уволю по другой статье.

Володя закусил губу от обиды и взял протянутый лист формата А4. Хотя такой объем был явно лишним – текст заявления умещался в одну строчку. Еще пять занимали шапка и подпись с датой.

От начальства он вышел с трудовой книжкой в руках и безмерной тоской на сердце. Переглянулся с напарником, но тот под взглядом Саныча не решился даже подмигнуть на прощание, не то что заговорить.

Последний раз окинув взглядом родную фотомастерскую, Володя вышел на улицу. Снаружи было холодно и промозгло, но он не обратил на это никакого внимания. Он терял сейчас что-то важное и, хотя пытался убедить себя, что это всего лишь работа, что такая мастерская не одна в городе, что без дела он не останется, на душе было паршиво.

В метро спускаться не стал. Взял в палатке бутылку пива, пакет чипсов и сел на опустевшем бульваре. В груди скреблась тоска. Было жаль потерянной работы, на которую еще вчера вроде бы плевать хотелось. Было жаль потерянного фотоаппарата, про который накануне даже и не вспомнил. Конечно, не вспомнил. Как можно думать о таких мелочах, когда борешься за жизнь?

Мелочи всплывают позже, когда жизнь отвоевана. Когда все происходившее днем раньше кажется высосанным из пальца бредом, а то, что потеряно, – настоящей жизнью. Хоть даже это и неправда.

А в чем ложь? Пока не появился отец, он жил родителями, Ольгой и фотографией. Родители в мгновение ока стали неродными, фотография потерялась чуть позже. Нет больше ни фотоаппарата, ни работы. Радости нет. А что взамен? Понимание того, что мир совсем иной? Нечеловеческие способности? А какой от них толк? Единственное, что у него осталось, – Ольга. Но и та отдалилась. Не из-за себя, из-за него. Из-за недосказанности. А как ей расскажешь, как объяснишь то, что происходит?

Володя огляделся, словно пытаясь отыскать собеседника. Но поблизости не нашлось даже завалящего бомжа. То ли рано было, то ли холодно. Никого, лишь облезлая собака. Пестрая, с лисьей мордой и непомерно большими ушами. Пес, прихрамывая, трусил мимо, и взгляд у него был по-человечески ищущим.

– Эй, – позвал Володя.

Собака остановилась и оглянулась.

– Иди сюда. – Володя перевернул пакет, высыпая чипсы на подтаявший снег.

Псина покосила глазом и осторожно подошла ближе. Поглядела недоверчиво на чипсы.

– Ешь, – подбодрил Володя.

Собака отвела взгляд. Из алой пасти вывалился мягкий язык. Пес осторожно подхватил чипсину и захрустел.

– Видишь, как все просто, – произнес Володя. – Тебе дают, ты ешь. А потом, когда тебя прикормили, чувствуешь себя обязанным. А как только чувствуешь себя обязанным, ты уже несвободен. Ты уже не принадлежишь себе.

Собака покосилась на него. Володя подбодрил: «Ешь, ешь». И пес снова захрустел чипсами, сметая все, что высыпалось из пакета. Володя присосался к бутылке, делая приличный глоток.

– Вот так, – продолжил он мягко. – Видишь, как все просто. Теперь ты меня не укусишь. Не посмеешь укусить. Потому что я тебя кормлю. Ты был свободен в своем выборе, песик. А теперь нет. А все потому, что я тебя прикормил. И пусть корм – дрянь. Пусть тебе нравится совсем другое, я тебе дал что-то, и ты чувствуешь себя обязанным. В отношениях со мной ты уже не ты.

Володя одним глотком осушил бутылку. Пива в ней оказалось больше, чем он рассчитывал. Пенистый напиток встал поперек глотки, заставляя закашляться. Володя отшвырнул бутылку и совсем тоскливо поглядел на лопоухую собаку.

– Что от тебя осталось? – хрипло спросил он. – Что у тебя осталось? Что у меня осталось?

Пес преданно поглядел ему в глаза, но чипсов больше не было, и он, вильнув хвостом, потрусил прочь.

– Что у меня осталось? – тихо повторил Володя.

Никто не ответил. Да никого и не было. Даже собаки. Володя молча поднялся с промерзшей скамейки и пошел к светящемуся входу в подземку. Возле стеклянных дверей он еще раз обернулся, запоминая то, что уже было в прошлом.