Впрочем, никаких восторгов это у Володи не вызвало.

– К бару, – распорядился Ник, подталкивая в плечо.

Володя двинулся через зал к пустовавшей барной стойке, возле которой вертелись только официанты. Отец шел следом, шептал в ухо:

– Возможно, тебя не нужно было бы караулить, но один раз ты уже вляпался. Хочешь еще раз прокатиться на Рублевку? Или еще куда подальше?

– Боишься, что меня джинна завербуют? – фыркнул Володя.

– Дурак, – безразлично ответил Ник.

Если он этого и опасался, то скрыл весьма успешно. Или же он страшился чего-то другого. Или не только этого.

Володя отбросил мысли и вскарабкался на высокий стул возле стойки. Ник сел рядом.

Интересно, кого они ждут? Сейчас Володя был настроен на то, что рядом с ними усядется, например, премьер-министр и заговорит с Ником, как со старым знакомцем. Или к ним подойдет неприметный человечек, никому не известный, но способный щелчком пальцев остановить время. Причем оба варианта имели одинаковую степень вероятности.

– Что будете пить? – выдернул из раздумий чей-то голос.

Володя поднял голову и наткнулся взглядом на бармена. Молодой, лет тридцати—тридцати пяти, тот смотрел на него с прищуром. В карих глазах плясали черти. Во всем облике чудилась легкая неряшливость. Волосы вроде бы были уложены, но при этом топорщились пестрыми вихрами. Френч, придававший строгости, был расстегнут ниже, чем следовало бы. Из-под него торчал небрежно намотанный шелковый платок.

А еще у него были смешные уши. Торчком. И длинные ухоженные ногти.

– Кофе, – сказал Володя.

– Эспрессо? Американо? Капучино?

– Американо. Двойной.

Бармен подмигнул:

– Ночь твоя! Moscow never sleeps [6] .

Он отошел, зажужжала кофемашина. Даже в дорогом кабаке кофе варил автомат, а не турки в джезве на огне. Все то же самое, что и везде. Только понтов больше и цены выше.

– Я оставлю тебя с ним, – произнес Ник как ни в чем не бывало. – Вернусь, тогда поговорим обо всем. И разговор будет серьезный. Пока я хочу, чтобы ты помнил, что ты не просто человек. И что ты сам принял это решение. Вопросы?

– С кем «с ним»? – уточнил Володя.

– С ним, – кивнул Ник на бармена. – Тинек, иди сюда.

Кофемашина умолкла, вновь стали хорошо слышны смешки и вскрики из зала, а также завывание под караоке. На этот раз пьяный нувориш затянул «Я люблю тебя, жизнь». Слова были безбожно перевраны, а манера исполнения говорила скорее о том, что если певец жизнь когда и любил, то было это в советском детстве. Ну, может, еще в перестроечной юности, когда жизнь неслась, подкидывая шальные деньги, связи и венерические болячки от приключений в чужих постелях.

На стойку перед Володей опустилась чашка кофе, перед отцом возникла бутылка «Перье». Месье небрежность, занимающийся напитками, улыбнулся белоснежной зубастой улыбкой.

– Константин, – кивнул он.

– Володя. А почему Тинек?

– Это...

– Это вы обсудите потом, – вклинился Ник.

Он торопился, нервничал и сосал воду из бутылки, проигнорировав стакан.

Тинек отошел от стойки и принялся полировать и без того чистые бокалы полотенчиком, делая вид, что его кроме работы ничто не трогает.

– Меня не будет несколько дней, – сказал Ник. – Может быть, неделю. У нас не было времени вдумчиво и серьезно поговорить, и я не знаю, кто тебе чего наплел про меня, но хочу, чтобы ты не делал поспешных выводов. Когда я вернусь, обещаю: мы сможем обсудить все очень подробно и обстоятельно. До того...

Он запнулся и отхлебнул из бутылки. Володя молчал.

– До того, – продолжил Ник, – я прошу тебя ничего не предпринимать. Возможно, ты думаешь сейчас о чем-то, чего до конца не понимаешь. Думай, но не делай поспешных выводов и оставляй место для вопросов. Вернусь, поговорим. Хорошо?

– Хорошо, – кивнул Володя, хотя ничего хорошего в этом не видел.

Николай посмотрел на сына. На лицо его падали отблески синего и красного света, гулявшего лучами по свободному пространству у сцены, между столиками и возле стойки. Кто-то заныл, как подстреленный: «А белый лебедь на пруду...»

Был бы здесь Потапкин, обязательно продолжил бы: «...справляет малую нужду». И наверняка их после этого попросили бы на выход. Но Потапкина не было, был отец и незнакомый улыбчивый и послушный молодой мужик с польским уменьшительно-ласкательным от имени.