Володя честно вывернул карманы. Девушка подмигнула, словно на какое-то мгновение между ними возникло чувство общности. Он не стал к нему прислушиваться и выскочил наверх. Через минуту уже шагал по главной пешеходной улице столицы.

Папа не перезванивал. Вообще никто не звонил. Володя вынул телефон из кармана джинсов и посмотрел на дисплей, опасаясь, что пропустил вызов. Но экран был девственно чист.

Сунув телефон в карман куртки и придерживая его рукой, чтобы, если не услышит, почувствовать виброзвонок, Володя зашагал по мостовой.

Арбат жил своей жизнью. Работали торгаши, художники, музыканты и мимы. Гуляли студенты, забившие на пары, и гости столицы. Мимо проплыл сутулый бронзовый Окуджава в изгибах арки. С другой стороны остался странный памятник на пушкинскую тему, более напоминавший плохую статуэтку, сделанную дрянным литейщиком. Мелькнул «Макдоналдс».

Володя, не соображая толком, куда идет, свернул на Садовое и пошел вдоль летящих в несколько полос машин.

Он ждал только, что во вспотевших пальцах зазвонит телефон и он скажет то, что от него хотят услышать. И все будет хорошо. Хотя и понимал, что хорошо уже не будет. Хорошо было раньше. А что бы он сейчас ни сделал, так, как раньше, никогда уже больше не будет.

Володя шел по темнеющим улицам. Шло время. А телефон молчал. Наконец он спустился в метро. В подземке все время боялся, что пропустит важный звонок. Что мать позвонит, решит, что он ее игнорирует, и сотворит еще что-нибудь столь же страшное и омерзительное.

Она обещала, что он будет жалеть всю жизнь. И он будет. Потому что несчастный Часовщик, изгнанный своими за любовь к человеческой женщине, тихо живший в одиночестве и никому никогда не мешавший, теперь мертв. И мертв он только потому, что Володя пошел на принцип.

Теперь принципов больше не осталось. Только ноющая боль в сердце, тоска и усталость. Апатия. Пусть делают с ним, что хотят, только не трогают никого.

Выбравшись из метро, первым делом полез проверять пропущенные вызовы, но никто не звонил. Володя поискал глазами знакомый джип или хоть дворнягу с похожими на лопухи ушами, но никого не было.

Что, придется ехать к Тинеку в клуб? Но ведь она сама обещала перезвонить!

Чертова джинна, то появлялась по два раза на дню, а то пропала, будто не было. Или она решила довести сына до сумасшествия? Если так, то осталось немного. Как сказал бы папа: «Верной дорогой идете, товарищи».

Дома встретила мама.

– Ну, хоть ты наконец, – сказала с порога. – Дверь закрой, у меня руки жирные, я готовлю.

И убежала на кухню.

Володя закрыл дверь, снял куртку, ботинки. Помыл руки и прошел в кухню.

– А папы еще нет?

– Как видишь. Я уже волноваться начала. Тебя нет, папы нет. Оля звонила. Я думала, ты к ней поехал, а она говорит, что нет. Суп себе сам нальешь?

– Конечно.

Володя положил телефон на стол, еще раз глянув на дисплей, не пропустил ли что, и полез доставать тарелку. Стоило поднять крышку, как из кастрюли ударила волна ароматного пара. Мама никогда не варила большими кастрюлями на неделю, считая это неправильным. Папа, сколько помнил себя Володя, всегда работал, а мама всегда вела хозяйство. И она его действительно вела, а не просто сидела дома.

Наполнив до краев тарелку, Володя вернулся к столу. От горячего супа и домашнего уюта даже на душе стало немного теплее.

И тут же затрещал телефон. Володя вздрогнул. Дернулся было к мобильнику, но сообразил, что звонок противный, и это вовсе не тема убийцы крупного рогатого скота из оперы «Кармен».

– О, вот и он, – обрадовалась мама и побежала в комнату, к телефону.

Володя прислушался. Мама, ответив что-то, слушала теперь того, кто был на другом конце провода. Затем сказала что-то тихо и коротко и положила трубку.

Володя ждал. Она появилась в дверях помертвевшая, с бледным лицом.

– Папа? – спросил он.

Мама молча покачала головой.

– Кто звонил? – напряженно спросил Володя.

– Нет, – голос мамы прозвучал глухо, словно изнутри у нее вынули все, оставив гулкую пустоту. – Собирайся, поехали.

Следующие несколько часов жизни смазались и всплывали потом из памяти какими-то холодными мутноватыми обрывками.

Володя потом не мог вспомнить, как они выходили из дома. И как доехали до места, тоже не помнил. Из памяти являлись коридоры, двери, люди... Где-то надо было подождать, где-то что-то подписать.

Он навсегда запомнил блестящую, с грязными трещинами плитку и запах. Резкий, отвратительный, которым забивали другой. Володя вдыхал эту вонь, и кровь стыла от мысли: как же пахнет то, что пытались изгнать с ее помощью?

А еще было холодно. Пробирало до костей, трясло. Или это только казалось?

Выкатили каталку, отдернули край простыни. Второй раз в жизни и второй раз за сегодняшний день Володя наблюдал эту картину. Только лицо теперь было другое. Самое родное в этот момент.

Спросили.