Жоржетта не понимала хода мыслей Эверода, и само по себе это уже делало его очень опасным. Сегодня вечером стало ясно, что он не успокоится, пока не обагрит рук ее кровью.

– Любовь моя, – сказала Жоржетта, подходя к мужу и беря его за голову обеими руками. – Меня беспокоит цвет твоего лица. На твоем месте я бы полежала в постели. Тебе нездоровится.

Она не преувеличивала. Лицо графа было белым как мел, даже губы побледнели. Тело била мелкая дрожь, которую Жоржетта по ошибке приписала гневу. На лбу Уоррингтона выступил пот, хотя в комнате было довольно прохладно.

Гнев Уоррингтона слегка поутих, когда он ласково отнял ее руки от своего лица и приложил их к сердцу.

– Я чувствую слабость, – неохотно признал он. – Мне бы очень этого не хотелось, особенно когда я нужен своим близким.

Жоржетта поднесла его руки к губам и поцеловала пальцы. Маура убежала из бального зала прежде, чем им пришло в голову ее остановить. Когда Эверод, спотыкаясь, удалился, Уоррингтон и его добровольные помощники отпустили Роуэна. Выкрикивая ругательства в их адрес, он тоже исчез в толпе. Вряд ли можно было ожидать, что у него достанет смелости и ловкости, чтобы выследить старшего брата и убить его за нанесенное оскорбление.

Уоррингтон покачнулся и оперся на Жоржетту.

– Мне надо отыскать Роуэна.

– Тебе надо выпить чашку крепкого чая и один из моих целебных отваров, – решительно возразила Жоржетта и потянула его за руку к кровати; граф вынужден был последовать за ней. – Я позову твоего камердинера, пусть поможет тебе раздеться. А Роуэн вернется, как только немного остынет. Ты задел его гордость, обращаясь с ним так, словно он мальчик и нуждается в защите.

– Ну я же не мог просто стоять и смотреть, – пробормотал граф, ложась на спину. – Ты ведь их видела! Оба кипят, оба упрямы, готовы убить друг друга. Мои сыновья… – Уоррингтон закрыл глаза.

При этих словах Жоржетта поджала губы и задумалась: «Мои сыновья». Впервые за много лет она слышала из его уст о том, что сыновей у него двое. Конечно, Уоррингтон этого не признает, но он тревожится и за Эверода, не только за Роуэна.

– Я принесу тебе лекарство, любовь моя, – сказала Жоржетта, целуя мужа в губы. – Боль и усталость скоро пройдут.

– Я думала, он меня любит.

Маура свернулась калачиком на диване в гостиной герцога и герцогини Солити, подоткнув под себя плотное шерстяное покрывало и не веря, что когда-нибудь сможет согреться.

– Я твердила себе, что он просто не может сказать этого вслух: слишком гордый. Да и потом, между нами в прошлом было много лжи, мы не могли доверять друг другу безоглядно, – рассказывала она, пытаясь объяснить трем сидящим перед ней участливым дамам, как это она могла отдаться мужчине, который походя унизил ее, не задумываясь ни на минуту о ней самой.

Пэйшенс подалась вперед и налила себе еще чаю. Она приехала сюда через двадцать минут после подруг. В бальном зале она танцевала со своим мужем, когда Роуэн удивил всех, не исключая и Мауру, своим объявлением о помолвке. Когда братья сцепились, Рэмскар буквально протащил жену через толпу и велел ей оставаться в игорной комнате. Поэтому, когда Пэйшенс выбралась в холл, Маура с Килби и Фэйр уже уехали.

– Если бы я знала, каковы намерения Эверода, я бы сама охотно подтолкнула его как следует навстречу кулакам мистера Лидсоу, – сказала Пэйшенс с очаровательной кровожадностью. – Как, должно быть, это ужасно – стоять там и слушать, как он нахваливает твою… твои…

– Мои достоинства, – подсказала ей Маура, поскольку добросердечие Пэйшенс не позволяло ей самой закончить фразу. – Высокая похвала в устах мужчины, который переспал с умопомрачительным количеством женщин.

– Эверод никогда не казался мне жестоким, – нахмурилась Фэйр. – То, что он сделал нынче вечером, достойно всяческого порицания. – Она пробормотала еще что-то неразборчивое и, порывшись в ридикюле, вынула оттуда носовой платок. – Не могу ничего понять. Я же видела, как он увивается за тобой. Я могла бы поклясться, что он наконец-то влюбился.

Что ж, если это была любовь, он пожертвовал ею ради мести.

Маура отставила чашку в сторону. Как только Килби и Фэйр посадили ее в герцогскую коляску, девушка тут же дала волю слезам, которые так упорно сдерживала в бальном зале. Утешения подруг прорвали плотину, которую она удерживала исключительно силой воли. В темной глубине экипажа Маура горько оплакивала потерю мужчины, которого так любила. Через час с этим было покончено. В ее душе не осталось ничего, лишь боль и пустота.

– Фи, Эверод очень разочаровал меня! – воскликнула Килби; происшедшее так ее огорчило, что она не могла усидеть на месте. – Этого человека надо бы охолостить.

– В таком случае я прикажу Хеджу спрятать все ножи в доме, – сказал, входя в гостиную, герцог Солити.

Все женщины повернули головы к двери.

Герцог был не один. У Мауры все внутри похолодело, когда она подумала, что Эверод мог присоединиться к своим друзьям. Мистер Броули, лорд Бишмор и лорд Рэмскар переступили порог и поздоровались с дамами. Маура еще несколько мгновений смотрела на открытую дверь, убеждая себя: она рада, что вместе со всеми в комнату не вошел Эверод с извинениями, которые она швырнула бы ему назад, в его презрительно ухмыляющуюся физиономию.