Шрифт:
– А что вам запомнилось в тот момент особенно ярко?
– Опилки! Обычные древесные опилки на полу расстрельной камеры. Весь пол был усыпан. Без опилок никаких расстрелов не проводилось – прострелить голову – это кровищи-то сколько! И доски по стенам. Это от пуль, чтобы не рикошетировали.
– А кто рядом, на другой фотографии?
– А это Виктор Рудаков. Он воевал вместе со мной, летал на штурмовике ИЛ-2, был ранен, но остался жив, вернулся в строй. Виктор Иванович все годы нашего знакомства поражал меня своей эрудицией и энциклопедическими знаниями, он был прекрасным музыкантом, художником, блестящим лингвистом... – Григорий Петрович немного помолчал, задумчиво глядя в окно, на огромный позолоченный купол храма. – Это его и сгубило. Его арестовали прямо на летном поле, когда мы готовились к вылету. Перед тем, как уйти из жизни, Виктор дал мне наказ. И я его выполнил. А наказ я получил такой: разыскать его сына и передать ему, что отец его любил. Не всем воевавшим отцам удалось увидеть своих только что родившихся сыновей...
– Ваша квартира – это какое-то чудо!..
– Я прошу вас обойтись без громких слов и фраз в мой адрес.
– Но это действительно так!
– О, есть множество других таких чудес. Например, некоторые музеи-квартиры.
– Да? И где они?
– Например – в вашем родном Питере. Там есть роскошная квартира Федора Шаляпина. Она сохранилась ценой жизни одного актера из Мариинского театра, которому Шаляпин, уезжая, все оставил. В блокаду в нее стали вселяться самые разные люди, которые принялись жечь мебель, книги. Тогда этот актер стянул все в одну комнату и сумел сберечь очень много реликвий, а сам умер от голода. Его дочка и жена, вернувшись из эвакуации, приняли на себя заботу об этих вещах. Еще пример. Жена и дочь академика Павлова сохранили все так, как было при его жизни. Павлов вообще не позволял прикасаться к предметам на своем столе – и это его распоряжение близкие выполняли и после его смерти. Все до сих пор так и лежит, как при его жизни.
Немного помолчав, он вдруг сказал:
– А вы знаете, ведь меня обокрасть пытались!
– Да? Вас? И как? То есть, я хотела спросить, как такое вообще возможно?
– Да не особенно и возможно. Вот, смотрите, даже в газете пропечатали. Не люблю я эту газетку, но все равно выписываю.
С этими словами он протянул мне номер «Московского Богомольца», показав на заметку в разделе «Быстро в номер» под громким названием – «В «Доме на набережной» пытались обокрасть сотрудника Минобороны». Заметка гласила:
«Попытку ограбления квартиры в знаменитом «Доме на набережной» (улица Серафимовича, 2) вчера ночью пресекли сотрудники милиции и Отдела вневедомственной охраны Юго-Западного округа столицы. Как сообщили нашему корреспонденту в ГУВД Москвы, в 01.07 в оборудованную сигнализацией квартиру ответственного сотрудника Минобороны РФ забрался преступник. Когда он столкнулся нос к носу с работниками милиции, то спустился на землю по тросу строительной люльки и попытался сбежать. Стражам порядка пришлось открыть огонь, и вор сдался. Им оказался двадцатилетний учащийся. Проводится расследование».
– Он ничего не украл?
– Его быстро спугнули, и он побежал. Когда взяли, то при нем ничего моего не нашли.
– Да, забавно.
– Это вам кажется забавным? А странным вам здесь ничто не кажется?
– Что именно? – не поняла я.
– Подойдите к окну.
Я подошла. Посмотрела на белую громаду Храма, на свинцовые воды реки, на набережную, на далекий асфальт…
– Видите?
– Высоко…
– Вот. Вы можете отсюда спуститься по железному тросу?
– Я – могу.
– И я могу. А простой парень? Он не каскадер, и не экстремал. Он всю кожу с ладоней содрал, пока спускался.
– А кто он?
– По всему выходит, что учащийся медучилища. В его кармане найден именной проездной билет. Потом его опознали по месту учебы и соседи по общежитию…
– А сам он что говорит?
– Он ничего не говорит. С того момента, как его привезли в участок, он молчит. Ни единого слова из него не вытянули.
«Привезли в участок?» – странное выражение…
– Молчит, и все?
– Молчит как камень. Уже провели психиатрическую экспертизу и диагностировали биографическую амнезию и афазию. Сейчас он в клинике Сербского.
«Почему не в Институте Сербского?»
– Зачем этот юнец полез именно к вам?
– Сначала я подумал, что его привлекли мои книги.
– Они такие дорогие?
– Да, и не только. Это – сама история. Некоторым раритетам вообще цены нет, и они нигде не фигурировали ранее. А при современном падении нравов в среде молодежи… о присутствующих не говорят… так вот, при современном падении нравов и тяге к быстрому обогащению, любой из томов, стоящих на этих полках, потянет не на одну тысячу долларов. Или как у вас принято изъясняться, – «баксов».
«Он не особенно и скрывает ту неприязнь, которую ко мне испытывает, – подумала я. – Интересно, почему?»
– Потому, что вы подозреваете меня. Нет-нет, ваше «Зеркало» практически безупречно. И ваши схемы защиты вполне приемлемы. Но, согласитесь, мы с вами в несколько различных весовых категориях. Конечно, с моей стороны это не очень этично, но когда речь идет о расследовании убийства, этические категории неуместны. Не правда ли?
– Ну, это как посмотреть. Если меня что-то раздражает в других людях, значит, этот же недостаток есть и во мне, и пришло время избавляться от него.