Николая в суматохе притерли к забору, откуда он видел беснующуюся толпу под неоновыми рекламами. Раздался вой сирен, и улицу перекрыли, посверкивая мигалками, желто-голубые машины национальной полиции.

— Облава! – надсадно взвизгнул чей-то голос, и толпа кинулась врассыпную, оставляя на тротуаре неподвижные тела.

Но не всем удалось уйти, и человек двадцать схватила полиция, подоспевшая как всегда к шапочному разбору. Редкие тени исчезали в глухих переулках.

— Пройдемте с нами, гражданин, – на плечо Николая легла тяжелая рука, и тот от неожиданности даже присел. – Вы были свидетелем. Надо снять показания.

Полицейский, как показалось Николаю – в капитанских погонах, уверенно проводил его к машине. По асфальту скакали разноцветные блики, делая картину нереальной. Проходя через место недавнего побоища, Николай смотрел только под ноги. Вдруг он вздрогнул, и полицейский с удивлением посмотрел на него. На дороге лежал, уставившись оловянными глазами на Николая, труп парня, затеявшего драку.

— Паскуда! – негромко процедил полицейский, неизвестно к кому обращаясь.

Николай поспешил уйти с этого места. Его тошнило. В воздухе стоял приторный запах крови.

Через пол часа в полицейском отделении, подробно описав события на Крещатике, он получил на руки паспорт и отправился к станции метро. Всю дорогу его неотрывно мучили воспоминания о застывшем взгляде убитого молодого украинца, а потом он незаметно для себя вспомнил сегодняшнее заседание Рады.

...- Национальные интересы Украины, – вещал с трибуны депутат от Вены, – не допускают обострения межэтнических и межрасовых отношений. Это противоречит конституции и декларации о правах человека.

— Долой китаезу! Желтофил проклятый! Мало тебе одной страны и вторую по частям распродаешь! – со своего места поднялся руководитель Украинского Национального фронта Сидор Хмелюк.

— Прекратите безобразия! Приставы, удалите из зала господина Хмелюка.

Со своего места поднялся глава китайской фракции:

— Прошу запротоколировать ноту протеста и возражения нашей партии.

По проходу шумно проволокли Хмелюка, и тот попытался в последний раз уцепиться за дверь, но его вытолкали в фойе.

— Разумеется, господин Цянь, – уверил его председатель. – Господин Хмелюк будет лишен права голоса на два заседания. Приношу свои извинения.

Седой китаец удовлетворенно улыбнулся, поклонился и сел.

— Прошу приготовиться к голосованию! – обратился ко всем председатель, – На повестке дня пакет законов о расширении китайской автономии, а также нота мировому правительству с требованием осудить действия русских в приграничных с Китаем территориях. Кому не ясно – я говорю об Иркутском кризисе. Итак, сначала нота. – Председатель прокашлялся, – прошу, кто "за"? Абсолютное большинство, спасибо. Теперь проект об автономии.

Николай оглядел зал. Китайцы все как один подняли руку. Фракция УНФ с шумом демонстративно покинула зал. Хмелюк, выкрикивая антикитайские лозунги, снова попытался ворваться в зал, но приставы захлопнули перед ним дверь.

— Прошу голосовать, кто еще остался, – председатель нервно и требовательно осмотрел зал.

Николай еще раз оглянулся и, поколебавшись, поднял руку...

— Огоньку не найдется, дядя?

Николай сам не заметил, как очутился почти дома. Света в переулке опять не было.

— Одну минуту, – он полез рукой во внутренний карман.

Неожиданно незнакомец сделал резкий выпад и у Николая в глазах заплясали искры. Расплывающимся взглядом он увидел, как грабитель вытащил портмоне и стал пересчитывать пестрые бумажки гривен. На одну секунду на его лицо упал свет из соседнего переулка: китаец ухмыльнулся. Бросив на землю опустошенный бумажник, он небрежной походкой направился прочь.

Лишь дома Николай решился отнять руку от глаза. Зрелище в зеркале было малоутешительным: лиловый синяк залил всю скулу и глазницу, увеличив лицо и перекосив его. Врач бригады скорой помощи наложила швы и порекомендовала обратиться в полицию, но Николай, проводив ее за дверь, залез в бар и вынул бутылку коньяка. Сейчас ему хотелось напиться до поросячьего визга.

Утром он проснулся на диване в гостиной: покрывало было измято, халат тоже. "Слава Богу, вчера я хотя бы разделся", подумал Николай, пробираясь в ванную. Голова болела ужасно. Завтрак облегчения не принес, его постоянно тошнило.

Внешний вид тоже был не ахти. Глаз узенькой щелкой смотрел из-под набрякшего века. Снизу его подпирала почти монгольского профиля скула. Кожа натянулась и лаково блестела. Николай осторожно пощупал пальцами "украшение" и тихонько взвыл – стало очень больно.