Он открыл коробок. Белого лоскутка не было, муха сразу — вот она. Видимо, зацепилась мертвыми лапками за ватную подкладку и во время всех перетрясок осталась на месте, посреди коробочки… И была как живая… Инки тронул ее пальцем. Нет, не шевельнулась… Зато в Инки шевельнулась надежда. Слабенькая, почти никакая, но все-таки…

Сперва-то он просто хотел закопать коробок над трубой, чтобы муха не лежала в ледяной закоченелости (как скрюченная от холода стрекоза, которую Инки однажды видел в мерзлой траве). А сейчас подумал: вдруг она в апреле очнется здесь, в тепле, от лучей и запахов свежей зелени? Вспомнил даже, что слышал где-то, будто с насекомыми случается такое…

Инки перешел дорогу, разгреб отсыревшими ботинками увядшую лебеду и лопухи, нашел местечко, где трава зеленела по-летнему (и будет зеленеть даже под снегом). Закрывать коробок полностью Инки не стал, сохранил щелку, чтобы Дагги-Тиц могла выбраться, если проснется. Положил коробок среди травинок, укрыл мягким, как тряпица, лопухом. Сверху набросал сухих стеблей, но не густо, слегка…

Вот и все. Он погладил сосудик у глаза и вернулся на скамейку. Уходить отсюда не хотелось. Лучше, чем в этом месте, ему сейчас все равно не будет нигде. Здесь… ну, хотя бы спокойно. И внутри словно дрожит капелька тепла…

Это место Инки открыл для себя в апреле, где-то через неделю после того, как повесил у себя ходики. Он бродяжничал по окрестностям в поисках Строительного Вала и оказался у кирпичного забора, где желтела россыпь одуванчиков. Было пасмурно, а они светились неожиданно и празднично.

Назавтра Инки пришел сюда опять. Сначала стоял у забора и смотрел, просто так, потом пересек дорогу и сел на скамью среди кленов. Чтобы передохнуть и вернуться к маленькому, пробившемуся на свет лету…

И здесь он познакомился с Борисом.

Случилось это неожиданно и просто. Прохожих не было, лишь один мужчина прошагал мимо скамьи, где сидел Инки. В рыжей мешковатой куртке и вязаной шапочке, молодой (про такого можно сказать не «мужчина», а «парень»). Длинный, нескладный, с болтающимися руками. Он шагал широко, сутулился, кисти рук мотались почти у колен. (Впрочем, в левой руке он тащил тяжелую сумку.) И казалось, что весь он в своих заботах, всё, что вокруг, ему до лампочки. Но он прошел шагов десять и остановился, будто стукнулся лбом о стекло. Развернулся, старательно переступая высокими шнурованными ботинками. Двинулся обратно. Сел на край Инкиной скамьи. Глянул искоса. И вдруг спросил хрипловато:

— Неприятности?

Конечно, первый ответ, прыгнувший в мозгах у Инки, был «тебе-то что». Второй — более четкий: «Иди ты…» Но прежде, чем послать непрошеного собеседника, Инки глянул ему в лицо.

Лицо было удивительно некрасивое. С рыжеватыми щетинистыми усиками, с такими же торчащими бровями, с голубыми глазками — они сидели близко от мясистой, будто распухшей, переносицы. Сидели, смотрели на Инки, и… не было в них ничего, что Инки терпеть не мог у взрослых. Ни подозрительности (чего, мол, тут расселся, небось гадости на уме), ни притворной заботливости. Только простое, совсем не назойливое сочувствие. И некрасивость незнакомца вовсе не отталкивала. Скорее… наоборот.

Однако эта «некрасивая симпатичность» не подкупила Инки. Он отметил ее лишь мельком и остался в холодной ощетиненности. Он был не лопух и знал, что есть среди взрослых всякие подонки: примажутся к пацану, уведут куда-нибудь и делают с ним разные гадости. А то и совсем — поминай как звали…

Но все же Инки не сказал «иди ты». Потому что незнакомец смотрел… ну, так, будто он знал, что пацана зовут Инки. И тот смешался на миг. И вдруг решил ответить правдой. Иногда правда крепче отшибает любопытных собеседников, чем всякие «не твое дело».

Инки, глядя прямо, сказал:

— Да. (В том смысле, что да, неприятности.)

Рыжеусый не удивился. Смотрел по-прежнему.

— А что случилось? — Это он без лишнего любопытства. Сочувствую, мол, но не настаиваю на ответе.

— Улицу потерял, — в упор сказал Инки.

Незнакомец опять не удивился. Кивнул:

— Бывает… — Откинулся к спинке и стал смотреть перед собой. Вернее, через дорогу, на одуванчики. Это отсутствие интереса слегка царапнуло Инки. И он спросил досадливо:

— С тобой тоже бывало?

Собеседник опять кивнул:

— Со мной много чего бывало… А что за улица-то?

В простом вопросе Инки опять почудилось неназойливое сочувствие. Он не огрызнулся, а хмуро объяснил:

— Называется Строительный Вал… Один раз я там был, а теперь никак не могу найти…

— Случается… А он, этот Вал, тебе зачем?

Тут уж точно пришла пора обрубить такое приставание. Но Инки сказал (тоже глядя на одуванчики):

— Там хорошо…

— Понятно…