Шрифт:
Переведя взгляд на спутников святого отца, Сергей с опаской подметил, что спокойствие их лидера как то не особенно передалось им. Женщина с двуствольным ружьем откровенно тряслась, в любую минуту готовая спустить курок. Нервничал и детина с карабином. Пленница молча обвисла у него на руках.
— Боюсь, мне придется применить силу, — констатировал Сухарев.
— Тогда и вы меня простите… — сказал священник.
И, подняв руки вверх, заговорил, словно обращаясь к небесам:
— Я призываю к силам Порядка! Призываю дать знак незнакомцам, чтобы они уверовали!
И тут грянул выстрел. Кто-то из команды Сергея не выдержал волнения. Ведь большинство впервые целились не в манекены в тире, и не в куропаток, дремлющих под высокой травой, а в настоящих, живых людей. Гулкое эхо еще стояло в ушах Сухарева, когда схватившийся за грудь батюшка упал на колени. Все замолчали. И, казалось, даже Волга приутихла в своем монотонном шипении. Двенадцать человек с палубы «Скорого» и трое чужаков стоящих на берегу смотрели на застывшего в позе молитвы отца.
— Простите. Простите, — заикаясь, промямлил кто-то рядом с Сергеем, чей палец дрогнул и случайно спустил курок.
Но никто ему не ответил.
В замешательстве лениво проползла целая минута, а священник все стоял на коленях.
«Так не умирают», — подумал Сухарев.
И он был прав. Глаза святого отца вдруг начали подниматься. С неприкрытой злостью скользнули по экипажу катера. Затем обернулись к своим друзьям, от чего те, словно к отцу родному бросились поднимать человека на ноги. Рослый мужчина, что так бдительно держал до этого пленницу, совсем про нее забыл, бросив обмякшее тело на землю. Светловолосая упала на четвереньки, но никуда убегать не стала, с явным сожалением наблюдая за воскрешением святого отца.
— Но как? Вы живы? — донеслись до Сергея радостные возгласы незнакомцев.
Опираясь на руки своих товарищей, батюшка поднялся не отрывая рук от груди. Ружье свое он бросил на землю. На лице священника отпечаталась боль.
— Я предупреждал, — прохрипел святой отец в сторону Сухарева и его команды. — Предупреждал, но вы меня не слушали!
Сергей молчал, понимая, что оправдываться бесполезно.
— Вы посягнули не на мою жизнь! Вы посягнули на жизнь проводника Его воли! — гневно крикнул святой отец, обращаясь к людям на катере. — Запомните это мгновение. Так рождаются легенды! Отныне у нашего братства есть знак!
Сергей напрягся, когда батюшка зачем-то расстегнул ватник и извлек на свет, что-то блестящее. Красное солнце, которое уже нырнуло в синеглазую Волгу, тысячами искр отразилось на том самом предмете. И Сухарев разглядел, что именно сжимал человек. Священник держал большое золотое распятие, на пересечении перекладин которого была видна круглая вмятина.
«След от пули», — понял Сергей.
Георгий был разгневан. Грудь болела, но еще больше терзала душу мысль, что какие-то жалкие людишки покусились на жизнь пророка. В него, в того, кто слышит Глас Порядка, стреляли никчемные создания! Твари, кого Природа по большой милости своей сохранила на этой земле.
Соколов держал крест и холодным взглядом пробегался по испуганным лицам людей на носу корабля. Распятие сохранило ему жизнь. Ровно по его центру красовалось отверстие от пули. Время шло, и остывающая боль сменялась чувством триумфа в сердце священника.
— Думаю, вы не станете больше перечить моей воле. Вы видели знак, и я надеюсь, что сделали правильные выводы, — подхваченный ветром понесся низкий голос святого отца. — Теперь, спускайте трап!
Больше никто ему не возразил, и через минуту веревочная лестница была перекинута через левый борт катера. Кивнув Смоловой и Сычеву, Георгий знаком предложил им подняться на борт, а сам подошел к той, кто так отчаянно хотела предать своих спасителей. Блондинка, с перепачканным грязью лицом, по-прежнему сидела на том месте, где оставил ее Влад. Было видно, что никуда бежать она больше не собирается. В глазах белокурой читалось отчаяние и какая-то грустная безысходность.
— Еще одна такая выходка, и будешь у меня на костре гореть, — тихо пригрозил Соколов девушке, и, протянув руку, помог ей подняться.
Опустив голову, та побрела к воде. На лице священника промелькнула улыбка.
Глава 24
Записки с того света: Половина пятого часа
Пробуждение было болезненным. Первым сигналом, дошедшим до очистившегося разума, была острая боль. Складывалось впечатление, что ныло все тело. Наиболее острой была боль в руках. Удары стальным топором по тверди громадных дверей не прошли даром. Свернувшись клубком, я с закрытыми глазами лежал на липком полу. Тяжелый запах крови был повсюду. Словно придавленный грузом отчаяния и страха, я не мог ни пошевелить телом, ни даже приоткрыть глаза.
«После бури всегда приходит штиль, — подумал я тогда. — И спокойствие его, пугает не меньше хаоса шторма».
Взять себя в руки было нелегко. Я открыл глаза и взглянул на часы. Секундная стрелка, несмотря ни на что, все еще бежала по кругу. Время шло, а значит, я был жив. Не желая знать, что произошло, я еще долго смотрел на циферблат. В конце концов, я попробовал привстать, и тут же меня пронзила боль.
«Левая кисть вывихнута», — отметил про себя я.
Прикусив нижнюю губу, я все же поднялся на ноги и приказал себе осмотреться.
Назвать увиденное кошмарным, чудовищным, или еще каким-нибудь зрелищем — не передать ничего. Куски мяса, буквально сплошным настилом покрывали залитый кровью пол. Остатки же самого тела были трудно узнаваемы. Раздавленный тяжелыми ударами корпус был выпотрошен, а острые иглы редких ребер торчали перпендикулярно вверх. Части конечностей были раскиданы по всему коридору. Словом, картина напоминала этакую дьявольскую мозаику.
Привыкнув к аду вокруг меня, я наконец собрал мысли. Осмотрев дверь, я облегченно вздохнул. Устройства, необходимые для открытия системы не были задеты моим безумием. Да и удары топора практически не повредили саму конструкцию. На мгновение страх опять кольнул в сердце, но, увидев в десятке шагов от тела неповрежденную голову, я успокоился.
Из разорванного кармана брюк охранника я извлек небольшое портмоне. На пол полетели ненужные мне кредитные карточки, какие-то чеки и квитанции. Единственное, что привлекло мое внимание — была небольшая фотография. С картинки улыбались чуть полноватая женщина и в противовес ей маленькая, худенькая девочка. Внезапно меня посетило отчетливое видение.
Словно на яву, я увидел этих людей, сидящих за столом и о чем-то беззаботно болтающих. Но вдруг, что-то произошло. Пробивающийся редкими лучами свет, как будто посерел, и так же посерели человеческие лица. Видение растворялось, и последнее, что я сумел уловить, было окровавленное лицо женщины, и мертвые глаза той девчонки.
Освободившись от видения, я бросил снимок на пол. Наконец, из портмоне показалась небольшая пластиковая карточка.
— Пропуск уровня А1, — прочитал я вслух, словно боясь ошибиться.
Подойдя к терминалу, я дрожащей рукой вставил карточку в слот. На небольшом моногамном дисплее появились цифры, последовал звуковой сигнал, а над громадой дверей вспыхнул, едва заметный в багровом зареве коридора, красный свет. По коже пробежали ледяные колики, когда из динамиков системы загробным голосом попросили пройти идентификацию. Тогда я вспомнил, что для решения задачи нужна последняя деталь — рука покойного охранника. От одной мысли, что нужно обшарить всю ту груду мяса мне стало дурно. Глубоко вдохнув, я повернулся лицом к страшному коридору.
В юности, меня преследовал весьма необычный страх — боязнь мясных блюд. Каждый раз, когда отец перекладывал шипящий кусок свинины со сковородки в мою тарелку, фантазия порождала чудовищные образы. Я, словно собственными глазами видел картину разделки несчастных животных. Конечно же, картина эта вовсе не соответствовала действительности. В моих детских наваждениях было два действующих лица: испуганное животное и страшный мясник, в вечно окровавленном фартуке. Испуганное животное визжало и извивалось, а злой человек рубил его на части. «Только в этот раз за мясника поработал ты» — подумал я тогда, пробегая взглядом по кровавому беспорядку.
К моей искренней радости правая рука мертвеца была практически на месте. Лезвие топора отделило кисть от остальной конечности, но саму не повредило. С последней находкой я вернулся к устройству. Следуя за поясняющими знаками, я приложил мертвую кисть к небольшому, под стать руке, экрану. Устройство тот час же отреагировало.
Над дверями вспыхнул желтый свет, и голос попросил пройти идентификацию сетчатки. С головой я провозился на порядок дольше. Глаза покойника были закрыты, и даже оттягивая пальцами веки, и прикладывая голову под разными углами, устройство, больше похожее на этакий бинокль, работать отказывалось. Провозился я порядочно долго. Но, наконец, победно зажегся зеленый свет.
«Личность установлена», — прогудела система.
Решив насладиться муками Анжелы, я подтащила ее к большому столу, затем взяла два кабеля в ящике возле компьютера, и, бросив орущее тело на стол, связала ей руки и ноги. Тогда я не знала, каким мукам мне подвергнуть мою мерзкую подругу. Я перевернула ослепленную девушку на живот и, оставив неглубокую рану, разрезала на спине блузку. Лифчик так же был разделен острым лезвием, и передо мной осталась голая спина Анжелы. В тот момент совсем новые чувства проникли в мою душу. Каждое прикосновение к нагой плоти моей жертвы вызывало приятное покалывание внизу живота. Словно художник, я махнула скальпелем, как кистью и тут же лопнувшая кожа брызнула кровью. Еще удар, и еще….
Остановиться я смогла у самого края смерти, и осознав, что упускаю ее жизнь, приняла первое пришедшее на ум решение. С холодным расчетом я опустила лезвие в область шейного отдела позвоночника, и, сделав надрезы с обеих сторон верхнего позвонка, одним движением отделила каналы нервов от головного мозга. Последний вопль, и вот — Анжела замолчала. Извлечение позвоночника показалось мне затеей достаточно забавной, однако трудной. Скальпель хорошо резал плоть, но видимо, мне просто не хватало умения. Начала я от шеи, и делая глубокие надрезы, медленно спускалась все ниже. Когда семь позвонков шейного отделения были пройдены, настал черед грудного, а затем и поясничного сектора. Наконец, я добралась до крестца, и, вырезав последний позвонок, тот, что соединяется с копчиком, с ликованием в мыслях я извлекла стержень человеческой жизни. Операция заняла около десяти минут, и окровавленная, но искренне счастливая, я улыбалась костной ткани у себя в руках.
Извлеченный позвоночник, который смахивал на гигантский продукт кондитерских ухищрений (из-за стекающей массы крови и жира, которая была похожа на вязкое варенье), я бросила на стол рядом с телом. Нужно было идти дальше, разносить ее весть. Зверское убийство Анжелы было своего рода инициацией, посвящением в ряды избранных. С того момента я точно знала, чего Смерть от меня ожидает.
Я встала в дверном проеме и, бросив прощальный взгляд на свое творение, удовлетворенно покинула кабинет Аскольда. Вооруженная верным скальпелем и хирургической пилой, я прошла лазарет, и оказалась вновь у лестничной клетки. От чего-то вернулась боль. Я думала, что встав под черные знамена, освобожусь от этой напасти, но боль вернулась. Я начала подниматься наверх, и каждая ступенька давалась мне с трудом. Боль была нестерпимой. На первом же изгибе лестницы, стало ясно, что больше идти не могу, и я беспомощно свалилась на пол.
«Сейчас пройдет», — утешала я себя.
«Смерть хочет, чтобы ты боролась. Это всего лишь плотские муки, ты выдержишь», — заставляла я себя подняться.
Но боль не сходила. И тело напрочь отказывалось подчиняться разуму. Стиснув зубы, я изо всех сил давила на живот, тщетно надеясь покончить с тварью, что убивала меня изнутри. Но тварь не умирала. И тогда, я приняла отчаянное решение.
В руке все еще блестел влажный от пота скальпель. И выбора у меня не было. Я чувствовала, что нужна Смерти, что она направит мою неопытную руку, и я смогу извлечь сосущего жизнь паразита.
Резать саму себя оказалось задачей сложной и очень неприятной. И дело даже не в боли, которую испытывает человек. Дело в осознании своего биологического естества. Человек привык воспринимать себя и окружающих, как оболочки. И когда заходит речь о содержимом и составляющем наших тел, большинство прячут глаза, закрывают уши и превращаются в глухих слепцов. Нас пугают многоголовыми чучелами и клыкастыми монстрами, но понять, что далеко за страхом ходить не надо человек отказывается. Достаточно взглянуть в себя, вглубь своего тела и осознать свою сущность. Букет из мяса, жира, крови, костей и слизи. Все это, вдобавок хорошо приправлено выделениями различных желез, вонь от которых порой не сравниться ни с одной выгребной ямой. И все это еще и ходит и говорит! Что может быть страшнее? Да и вообще, зачем нам прочие ужасы, когда есть мы? Ведь, кроме нашей жуткой архитектуры, мы обладатели самого мощного и изощренного генератора злодейства во вселенной — нашего разума. Так зачем же нам прочие ужасы?