Донской улыбнулся и молча предложил девице свою согнутую в локте руку. Девица тут же обеими руками обвила ее.

– Меня зовут Вероника! – продолжая с интересом разглядывать Донского, сказала она. – А тебя?

– Глеб Александрович, – усмехнулся Донской и, видя, как девица удивленно подняла брови и надула губки, добавил: – Но можно просто Глеб!

– Куда пойдем? – деловито заговорила она, по-хозяйски беря ситуацию в свои руки. – Тут рядом есть прикольныи подвальчик: совсем не дорого и уютно, не то что в этой чебуречной. Я страшно хочу есть! – Ее глаза блестели. – И пить! – добавила она, обнажая крупные зубы.

– Мне надо к прозектору, – улыбнулся Глеб.

– К прозектору? – сморщилась Вероника. – Фу, противный!

Дождь лил как из ведра. У светофора стояли двое: он и она.

– Слушай, не ходи ты туда, пойдем лучше ко мне, – говорила она, прижимаясь к нему и вытягивая губы для поцелуя. Из-под шелкового платочка, повязанного у нее на шее, выбивались синие пятна кровоподтеков. – Что ты в него вцепился? Да пошли ты его и всю эту канитель!

– Сначала пусть отдаст, что должен!

– Он что, обязан тебе?

– Согласился, значит, обязан! Баков на сто я его опущу! – зло усмехаясь, говорил он, и теплые струи текли по его сухощавому угреватому лицу.

– Думаешь, он даст? – с сомнением спросила она, пряча от дождя лицо у него на груди и ежась в своем легком дождевике.

– А куда ему деваться!

– Дурак! – крикнула она. – Он тебе не будет платить! Я бы не платила!

– Будешь жадничать, потеряешь все! – насмешливо сказал он. – Он это понимает. Там такие дела творятся, такие бабки крутятся! Я буду дураком, если не воспользуюсь!

– Знаешь, ему дешевле сделать так, чтоб тебя вообще не было!

– Конечно, легче! Кто же платить хочет?

– А я бы на его месте… грохнула тебя!

– Не сможет! – засмеялся он. – Клятву Гиппократа давал!

– Ну и что ему клятва? Он ею себе давно задницу подтер! Ну и пусть они там дела крутят! Тебе-то какое дело? Ты же еще не покойник!

Ошот Хоренович положил трубку.

– Все, едет! – прозектор был взволнован. – Минут через пятнадцать будет.

– Он питерский? – Мужчина с гладким спокойным лицом спортсмена насмешливо смотрел на Ошота Хореновича, который не знал, куда ему деть свои пухлые руки с волосатыми пальцами. Этот насмешливый взгляд холодных глаз волновал его много больше, чем новенький ланцет или вдумчивое лицо жмура.

– Приехал из Питера, а загар южный. Загадочный субъект! И очень настойчивый: впился в меня, как майский клещ, развел тут целое следствие. Он что-то пронюхал о том покойнике. Помните? С костюмом у него, понимаете, неувязка. Говорит, в морг его в синем костюмчике доставили, а матери для опознания предъявили коричневый. Санитар ему об этом, видите ли, рассказал. Санитар этот – алкаш! Наврал ему с три короба за бутылку, а он и уши развесил. Я, честно говоря, как мог, разубеждал его. Думаю, он в конце концов согласился со мной. Отдам ему прах – и закрою это дело! Пусть успокоится! – говорил Ошот Хоренович, энергично размахивая руками.

– Успокоится? – усмехнулся гость прозектора. – Нет, он не успокоится. Кстати, кем питерский приходится тому, в костюмчике? Родственником?

– Говорит, что брат. Вот и пусть прах забирает.

– Прах… – Мужчина ухмыльнулся и встал.

Он был почти двухметрового роста и весьма плотного телосложения. Даже массивный Ошот Хоренович казался рядом с ним школьником.

– Знаете, у меня еще одна проблема образовалась, – робко начал прозектор, уважительно глядя на мужчину, который по-барски строго приподнял брови. – Один человек, так, сявка привокзальная, наехал на меня. Шантажирует! Выкопал что-то о левых кремациях. – Ошот Хоренович вопросительно посмотрел на мужчину, бесстрастный взгляд которого был устремлен на него. – Он как раз собирался… Я думал, раз мы делаем общее дело, – прозектор закашлялся, понимая, что сказал глупость, – то вы не могли бы меня оградить? – Тут он окончательно смешался и опустил глаза под насмешливым взглядом гостя, выдавив из себя напоследок: – Это ведь ваша прерогатива!

– Во как ты говорить умеешь! – усмехнулся гость. – Кстати, прошло уже пятнадцать минут, а его все нет! Я тут уже полтора часа. Не слишком ли много чести для одного сайгака?

– Сайгака? – испуганно переспросил прозектор. – Вы имеете в виду…

– Я имею в виду общее дело, как ты выразился. Не волнуйся, скульптор. Дыши ровнее. Мы тебя в обиду не дадим. Ну, где же он? – Глаза гостя метали искры.

Прозектор, бледнея, подбежал к окну и, взглянув на часы, уставился на дорожку, ведущую к патологоанатомическому отделению. Дождь барабанил по карнизу. Люди с открытыми зонтами и целлофановыми пакетами над головами спешили найти себе убежище.

– Идет! – просипел Ошот Хоренович. – Вон тот, в длинном плаще, с непокрытой головой. Только это, вы уж… – зашептал хозяин, с мольбой глядя на гостя.

– Светловолосый?

– А пес его знает!

– Кто-нибудь еще остался в отделении? – спросил мужчина, не глядя на прозектора, который все никак не мог решиться сообщить гостю еще что-то и только растерянно хлопал глазами.

– В этой половине никого. Кстати, вымогатель этот… – решился наконец прозектор, но гость не дал ему договорить.