Потом, однако, выяснилось, что кавалерии этой немного. После полудня удалось наладить связь с Пекарским, командующим сорок первой дивизией.

— Контратака на Рожан! — кричал Ромбич. — Вместе с тридцать третьей! Да! Да! Вы командуете…

План операции, казалось, восхитил Пекарского, он клялся, что выполнит приказ, благодарил за доверие.

Ромбич перевел дух, вытер пот со лба. В течение нескольких минут даже положение Томашува не представлялось ему безнадежным: там ведь есть еще тринадцатая дивизия — нетронутая! Он приказал Лещинскому отвечать в успокоительном тоне на звонки из разных министерств. «Наделали в штаны, — думал он со злостью, — сидят на чемоданах, что им еще осталось? Ну и пусть сидят, я буду за них мучиться».

Только Бурду он не пожалел: позвонил к нему сам и наговорил начальнику его кабинета всяких страстей, срочно добиваясь согласия на план эвакуации призывников в случае дальнейшего ухудшения положения на фронтах. В трубке послышалось испуганное сопение, и Ромбич, не скупясь, подбрасывал все новые панические подробности. Он не слишком хорошо понимал, зачем так поступает, ему только казалось, что было бы вопиющей несправедливостью щадить нервы Бурды, в то время как он, Ромбич, выбивается из последних сил.

— Все, пока! — кричал он. — Жду ответа относительно мужчин, способных носить оружие… пусть ваше министерство потом не сваливает на нас, будто без согласования…

Под вечер, вызванный по какому-то пустячному делу в военное министерство, он вырвался из убежища, где было душно: вентиляция действовала отвратительно и он чувствовал, что и пяти минут больше не выдержит.

Возвращался он час спустя; высунул голову из автомобиля и смотрел.

Мрачен был вид Варшавы в тот вечер. Далекий дым над Волей расплывался в темную грозовую тучу. На улицах пусто, только возле репродукторов толпы людей. Все словно сразу похудели: лица вытянулись, черты обострились, под глазами появились черные круги, во взглядах ненависть. На углу Маршалковской машина замедлила ход, донесся чей-то истерический голос, мостовую запрудила толпа; задрав голову, все прислушиваются к голосу из репродуктора. Ах, это последний кумир, наш польский Кейпо де Льяно [66] !

Шофер тщетно сигналил. Умястовский грозил, заклинал, заверял, пугал. Люди неприязненно оглядывались на застывшую на месте машину, полковничьи погоны не производили на них особого впечатления, они даже отпускали сердитые замечания в адрес сановников, разъезжавших в лимузинах.

Наконец Ромбич проехал мимо этого человеческого скопища; вдруг какая-то старая баба, толстая и растрепанная, в помятом черном жакете, заглянула в машину.

— Полковник! — воскликнула она. — Ведь вы полковник Ромбич! Не узнаете меня? Ну как же, в Замке…

— Поехали, — сердито шепнул Ромбич шоферу и обернулся, когда они уже были далеко. Женщина все еще стояла, жалобно глядя им вслед, потом заковыляла назад к рупору. Это ведь та, как ее? Гейсс? Приятельница Бурды! Он отметил этот факт не без удовлетворения: вот как низко пали клевреты Бурды, шляются по улицам пешком, вместе с серой массой торчат у репродуктора…

Пулавская, Раковецкая, потом свернули вправо. У ворот часовые, и Ромбич обо всем забыл, остались только Томашув, Нарев! Едва он успел спуститься вниз, к нему кинулись сразу Лещинский Слизовский и двое незнакомых.

Слизовский оказался самым расторопным и оттащил его в темный угол:

— Очень плохо, — прошептал он, — под Остроленкой до трехсот танков, еще столько же под Рожаном…

— Не может быть! — вырвалось у Ромбича; он не успел расспросить о подробностях, потому что один из незнакомцев всунул ему конверт, тяжелый и твердый из-за множества сургучных печатей.

— От министра Бурды, очень срочно, распишитесь, пожалуйста!

Лещинский сказал ему на ухо:

— Маршал беспокоится, тринадцатая дивизия…

Ромбич растолкал всех; Слизовский бежал за ним еще несколько шагов и шептал:

— На Буг — раз, эвакуация — два, очень плохо…

— Вздор, вздор! — кричал Бурда и колотил кулаком по столу. — Ромбич с ума спятил! Ведь это означает конец Варшавы! Учреждения, фабрики, водопровод, электричество — все замрет! Как можно предлагать что-либо подобное… Вы, наверно, напутали!

— Но, пан министр, — Хасько был бледен, пальцы у него дрожали, он ронял бумажки, нагибался, поднимал их, — полковник лично… положение критическое, Варшаву в любой момент могут отрезать с востока…

Надо спасать призывников… для воссоздания резервов…

— Вздор! — все больше горячился Бурда. — Такая мобилизация даст двести — триста тысяч человек. А сколько женщин пойдет за ними? Поток, наводнение! Запрудят все шоссе! Полнейший беспорядок! Дороги нельзя будет использовать для войска. А чем будет питаться эта саранча? Вздор!

Хасько наконец подобрал все бумажки, крик Бурды, видимо, его успокоил, теперь он стоял, слегка наклонив голову, и ждал.

— Вздор! — еще раз сказал Бурда и задумался; у него мелькнула мысль, что Ромбич не без причины пытается именно с ним согласовать этот вопрос. Провоцирует! Как тогда, с Пекарами! Чтобы потом раструбить: Бурда паникер! Ба, за такие делишки и пулю в лоб можно схлопотать!