Шрифт:
Теперь успокоился и Бурда, довольный тем, что так быстро разгадал замысел Ромбича, вопросительно посмотрел на Хасько.
— У нас снова зарегистрировались трое старост, из Поморья…
— Крысы убегают! Посылайте всех к гражданскому комиссару! Пусть он им покажет! Дальше!
— Из Келецкого воеводства нет сведений, кроме Радома…
Карандаш, который держал Бурда, сломался. Он швырнул его в корзину.
— Где премьер?
— Поехал в Анин. Инспектирует бомбоубежища… в смысле снабжения водой…
Они смотрели друг другу в глаза. Лицо Хасько приобрело обычное невинное, беспечное выражение, а Бурда снова вышел из себя.
— Чего вы уставились? — крикнул он. — Что должно означать ангельское спокойствие в ваших глазках? Вам не нравится наш премьер?
— Да что вы, пан министр…
— Предупреждаю вас! Я знаю, что в ваших кругах болтают о премьере! Не потерплю! — Он бил кулаком по столу так, что перекатывались и дрожали карандаши, ножи для разрезания бумаги, пепельницы, все подсобные орудия государственного деятеля. — В военное время! Пораженчество! Саботаж! В Березу [67] ! — Он с размаху рубанул ладонью, и фотография Пилсудского в темной кожаной рамке, с автографом, подскочила и упала плашмя.
67
Концлагерь для политических заключенных в буржуазной Польше.
Хасько словно ожидал такого финала; одним прыжком он очутился у стола, поднял фотографию, быстро догладил ее худыми пальцами и заботливо поставил на место. Он не уходил.
— Еще что? — уже только прошипел Бурда.
— Увы, пан министр, неприятное дело… Подрывные элементы, в рабочей милиции… в районе Воли, в Повисле…
— Почему допустили?
Хасько развел руками:
— Я говорил, что здесь милиция вообще не нужна. Потом уже ничего не поможет… пролезут в любую щель.
— Надо договориться с кем-нибудь из ППС. С кем-нибудь, у кого голова на плечах! Впрочем, я сам улажу! Все?
— Да вот коммунисты… Козеборский староста…
— Еще и Козеборы!
— Так точно… первого сентября… со всем персоналом…
— Ну и что же? Теперь таких много!
— Так точно. Но немцы… Немцы только…
Бурда начинал понимать. Устав от крика, он засопел, потом поджал губы и нахмурился:
— Что с заключенными?
— Вот именно, пан министр. Недоглядели…
— У нас доглядят!
— Так точно! Выломали ворота, ушли. А в городе устроили митинг, антигосударственный…
— Где они?
— Мелкими группками… По всей территории…
— Вылавливать.
— Они в гражданской одежде…
— Проверить документы, в уезды и в армию послать списки главарей.
— Документы забрал начальник тюрьмы…
— Ну, значит… тем лучше. Проверять. Тех, у кого не окажется документов, считать диверсантами. Расстреливать на месте! Немедленно разошлите циркуляр! И вообще, почему столько дней медлили?
— Только сегодня Познань сообщила…
— Разжаловать этого старосту! В отставку! Начальника тюрьмы…
— Начальник, пан министр, сделал все, что мог. Документы унес, список политических оставил. Убежал по сигналу из староства…
— Чепуха! Недоглядел, разжаловать! Перевести в участковые. Доложите мне об исполнении. Вы рискуете своей… — Он поглядел на Хасько, на секунду задумался: еще неделю назад сказал бы «карьерой», а теперь только грозно нахмурил брови и буркнул: —…Собственной головой!
Хасько повернулся и уже в дверях, откланиваясь, бросил на Бурду беглый взгляд, выражавший уверенность в том, что его начальник, подобно премьеру, начинает дрейфить. Бурда, увы, отлично его понял.
С первой минуты войны его разрывали два отвратительных чувства. Прежде всего сознание бессмысленности, нелепости этой войны. Каждое донесение, каждая весть обостряли временно затихшую боль. Ссора, супружеская ссора! Козеборская история и скандал с милицией были особенно неприятны! Это тебе не вазы и ковры; разбилась стеклянная пробирка, содержавшая опасные бактерии. Повздорившие супруги, швыряя друг в друга подушки, разинув в крике рты, будут вместе с пылью глотать и бактерии. Существует своеобразный закон семейной ссоры, своеобразный кодекс: даже в момент наибольшей запальчивости не говорят некоторых вещей и не касаются некоторых предметов. Но вот ссора разгорается неудержимо, уже по инерции, и все больше сужается область такого табу.
А второе, быть может более гнетущее, чувство родилось и под влиянием косых взглядов Хасько, вроде недавнего, прощального, с порога, и под влиянием с каждым днем возрастающего числа старост, покинувших свои посты, и под влиянием уменьшающегося с каждым днем количества инструкций, размножаемых на стеклографе для уездов, и, наконец, под влиянием все более громких криков и угроз, которыми надо подкреплять приказы, если хочешь, чтобы их выполнили хотя бы на двадцать, хотя бы на десять процентов.