На пороге Гейсс еще раз остановилась.

— Значит, эвакуация! Хорошо, я сделаю это для тебя. Но я, я… У меня нет машины…

— О, моя дорогая! Разумеется, разумеется, все будет в порядке, ты явишься к Хасько, я поручу ему…

Он пожертвовал бы ей Нидерланды, лишь бы не видеть больше мешков под ее глазами, усов, следов пудры на щеках.

Потом он поехал в город, побывал на пожарищах, выразил сочувствие пострадавшим. «Оставлю по себе самую лучшую память, — утешал он себя в особенно тягостные моменты, — недолго уже…» Люди копошились в развалинах, как муравьи, заново отстраивающие свое жилище, которое разворошил прохожий. То один, то другой требовал оружия, то один, то другой утешал министра:

— Не сдадимся Гитлеру.

— Хорошее настроение, — повторял Бурда своей свите, — доблестный народ! С таким народом не пропадешь!

А когда Бурда возвращался в министерство, у него мелькнула мысль, что он, подобно саперу, держит в руке шнур мины и стоит ему нажать кнопку, как дома, памятники, скверы, люди, особенно люди, взлетят в воздух вверх тормашками, будут умирать и не поймут, какая сила могла их оторвать от родной земли. И если бы им даже указали на этого седого красивого человека в автомобиле, то и тогда они не поверили бы: слишком вопиющим показалось бы им несоответствие между ничтожной причиной и такими страшными последствиями.

Государственный деятель всегда беспощаден. Одинок и беспощаден. Революционный пожар надо задушить в зародыше половодьем немецкого наступления! Так он объяснял себе глубокий смысл своего поведения. Себе, и только себе — кто же другой сможет понять величие подобного решения? Вознестись над мелким честолюбием этой нищей страны? Стать истинным Винкельридом [68] Европы? Он оправдывался перед самим собой, объяснял. Нелегкое дело — истинное величие.

В министерстве поминутно звонил телефон. Весь город пришел в волнение; Бурда понял, что это дело Гейсс. У него выпытывали, какова ситуация, иные прямо спрашивали, правда ли, что правительство… он уклонился от ответа с помощью старого испытанного министерского приема, который сводился к тому, что подтверждать нельзя, можно даже опровергать, но только без лишней горячности. У собеседников Бурды не оставалось никаких иллюзий, после того как им отвечали:

«В данный момент абсолютно нет, в ближайшем будущем ничего такого не предвидится».

Достаточно было им услышать эти «в данный момент» и «в ближайшем будущем», как они объясняли себе: «Если уж сам вице-министр так говорит…» — обрывали разговор и кидались к чемоданам.

К вечеру телефон звонил еще чаще, тон собеседников стал более тревожным. Бурда даже не заметил, как поддался общему возбуждению и позвонил Стахевичу. Тот не сразу сообразил, что у телефона сам Бурда, и довольно неестественным голосом прокричал в трубку:

— Все в порядке! — потом спохватился и добавил: — Держимся, еще ничего не потеряно.

Тут Стахевич на некоторое время отложил трубку, так как зазвонил другой телефон, полевой. Бурда терпеливо ждал: слышал треск в мембране, слышал, как хлопали дверями и чей-то молодой голос крикнул:

— Багаж, багаж на грузовик, скорее несите…

И тогда, будто слова эти относились к нему, Бурда швырнул трубку и выбежал из министерства.

Скарлетт уже почти все упаковала. Он лихорадочно перетряхивал ящики в своем кабинете. Дрожащим пальцам не сразу удалось попасть на диск шифра в сейфе. Бурда яростно рвал бледно-желтые странички дневника, то и дело спускал воду в уборной. Пакет с сургучными печатями он с трудом запихнул во внутренний карман, вытер пальцы, почерневшие от раздавленного сургуча.

Скарлетт позвала его — надо выносить чемоданы в машину. Выбегая из кабинета, он споткнулся о книжку, валявшуюся на полу, отбросил ее ногой, потом машинально нагнулся и поднял. Это был том Мицкевича в дешевом издании, выданный ему в награду за успехи при переходе из второго класса в третий. Том раскрылся на «Дзядах», и глаза Бурды, торопливо скользнув по странице, бессмысленно остановились на фразе, выделенной в тексте курсивом. Он швырнул книжку в угол.

«Hic obiit Condradus, natus est Gustavus» [69] , мелькало y него в голове, когда он грузил в машину громоздкие чемоданы в полотняных чехлах. Небольшой скандал со Скарлетт: нельзя было уместить сундук с ее платьями. Бурда отказался от шофера, впихнул еще два сундука.

Потом они вернулись в дом, пробежали по комнатам, снова все проверили, втиснули в машину еще один коврик, меховую шубку, полдюжины ложек. Потом сели в столовой, оба неспокойные, напряженные, неспособные что-либо еще искать, думать, говорить; теперь они ожидали только сигнала, как бегуны на старте, присев, ждут пистолетного выстрела.

Латинская цитата все время преследовала Бурду, в особенности после того, как он заметил, что переврал ее.

Нелли Фирст так странно смотрела на нее, что Гейсс под конец потеряла нить своей речи. Они посидели несколько минут молча, пристально глядя друг на друга. В этом чересчур уютном будуаре было тихо; подушки, сваленные в кучу на низкой тахте, креслица, слишком маленькие для могучего зада Гейсс, ковры; лампы, расставленные по углам, горели ясным светом; отражаясь от розоватого потолка, свет этот мягко, неназойливо оседал на лицах, не хуже косметики стирая морщины и придавая глазам невинное и вместе с тем чувственное выражение. Война была отсюда далеко, трудно говорить о ней в комнате, где ни один предмет не затронула буря, бушующая уже целую неделю. «Казик прав, — подумала Гейсс, — они здесь готовятся к новой обороне Ченстохова…»