Из-за поворота, всего метрах в четырехстах от них, показался массивный низкий силуэт танка. За ним еще и еще. Поднялся чудовищный шум.

— Немцы! — крикнул шофер.

— Немцы… — шепотом повторил Сосновский.

Танки были слишком далеко, чтобы различить опознавательные знаки на их башнях. Количество, именно количество объяснило им все.

Пять секунд они стояли неподвижно, окаменев, бессмысленно вглядываясь в приближающуюся железную лавину.

— Роман! — попытался крикнуть Кальве. — Позови Романа, — попросил он Сосновского.

Эти два слова вывели их из оцепенения. Шофер дико крикнул:

— Бежать!

Он втолкнул в кузов Сосновского, который громко звал Кригера, захлопнул дверцу и сел в кабину.

Машина стремительно рванулась. Через заднее окошечко они видели растущую морду первого танка, черную точку дула. Кальве скользнул взглядом по руинам. Кригера не было. Снова танк. Когда он выстрелит?

Танк не выстрелил, и они тотчас поняли почему. Они находятся в центре городка, вроде как на площади. Машина с ходу тормозит. Сосновский валится вперед, ноги Кальве оказываются у самого подбородка. Впереди через окошечко они видят Варшавское шоссе и совсем близко три других танка, повернутые дулами на Варшаву, видят башенки с открытыми люками, черные кресты в белых ободках, обнаженные загорелые спины солдат.

Это длится секунду, внезапный поворот вправо и на предельной скорости — вперед. Они видят — теперь через заднее окошечко, — как один из голых солдат машет рукой в их сторону, как он наклоняется, что-то хватает, как целится… машина сворачивает и мчится все быстрее, резко подскакивает на выбоинах, они колотятся головами о верх…

Так началась игра в кошки и мышки: полчища серо-зеленых танков, расползающихся под Варшавой, как тараканы, гонялись за идиотски желтым автомобильчиком. В Гроец машина ворвалась, преследуемая танками, идущими из Могельницы. Какой-то подросток крикнул им, что на Варшаву ехать нельзя, туда уже прорвались мотоциклисты.

Они свернули к Гуре-Кальварии: увидели танки. Боковыми дорогами поехали на Варку. Там они узнали, что мост через Вислу еще не взорван. На этот раз им повезло. Они пронеслись по понтонной переправе так быстро, что загрохотали неплотно уложенные доски. На том берегу нетерпеливо топтались саперы: кажется, у Гуры-Кальварии немцы уже форсировали Вислу.

Преследуемые с севера канонадой и трескотней пулеметов, они свернули на юг. Наступил вечер. Ночью они смешались с толпой беженцев на Люблинском шоссе и до рассвета проехали самое большее тридцать километров.

Первый утренний налет застал их за Гарволином. Шофер свернул с дороги, проехал по сыроватому лугу и загнал машину в лесок.

— Варшава сдана! — сообщили им, едва живым, беженцы, расположившиеся как попало под сосенками.

В небе гудели самолеты. Сосновский бегал за водой, смачивал носовой платок, прикладывал его к сердцу Кальве.

Вестри задержался в Варшаве после всеобщего бегства. Его не испугали слухи о вступлении немцев в город; имея в запасе швейцарское подданство, он мог вообще остаться и ждать, пока новые хозяева не наведут порядок в этом польском бедламе.

И все-таки вскоре он решил уехать. По двум причинам. Во-первых, участились налеты и пребывание в городе становилось все более опасным. Поначалу было похоже, что город отдадут без особого сопротивления и, возможно, будут защищать Прагу. Но после временного кризиса, сразу после призыва Умястовского распространились слухи, будто первые немецкие атаки в районе Охоты и Воли отбиты и немцы ограничились окружением города с запада и наблюдением. Этот успех неслыханно поднял дух жителей, теперь сдача города без боя казалась немыслимой. Но как раз осада, все более реальная в связи с победами немцев на Нареве и Буге, ни в малейшей степени не устраивала Вестри.

Была и другая причина, быть может даже более серьезная. После массового бегства жителей Варшавы Вестри сразу почувствовал, что живет в некой пустоте. В четверг сторож его особняка в Аллеях пожаловался, что ночью каких-то три типа пытались выломать ворота. Вестри позвонил в правительственный комиссариат. Никто не ответил. Тогда он стал звонить в министерство внутренних дел — трубку снял какой-то грубиян. Фамилия Вестри не произвела на него никакого впечатления. На вопрос, где вице-министр Бурда-Ожельский, он ответил пошлой остротой.

С каждым часом Вестри все острее ощущал свою оторванность от мира: в этом миллионном городе он вдруг как бы стал Робинзоном. Какое ему дело до того, что возле булочных стояли длинные очереди, что после каждого налета люди, как муравьи, копались в руинах, извлекали трупы и суетились над ранеными, что в предместьях, кажется, созданы добровольческие отряды? Вестри, как Робинзон, должен был сам заботиться о любой мелочи, даже о хлебе, о любой мелочи, значения которой для существования человека он последние двадцать лет попросту не замечал.